Книга Запретная близость, страница 173 – Айя Субботина

Меня встречает рывком головы вверх.

Сначала оценивает внешний вид — я выгляжу не помятым и явно не зарёванным.

Потом бросает взгляд на руки — в одной дорожная сумка, в другой — ключи от машины.

Вижу мелькнувшее в глазах раздражение, а потом жена издает тихий, надломленный звук, похожий на скулеж побитой собаки.

— Руслан…

Она вскакивает, спотыкаясь об ковер, и бросается ко мне.

Я ловлю ее на лету, потому что кажется — сейчас упадет.

Надежда цепляется в мои плечи мертвой хваткой, утыкается лицом в грудь и начинает громко и страшно рыдать. Бьется в моих руках как припадочная.

— Мы потеряли его… — бормочет сквозь слезы, комкая ткань моего пиджака. — Я так старалась… Это я во всем виновата!

Я стою столбом. Мои руки машинально ложатся на ее спину, гладят верх-вниз. Чувствую себя роботом, выполняющим заданный алгоритм. И когда собираюсь открыть рот, чтобы сказать что-то типовое и стандартное, слышу шевеление за спиной.

Тёща стоит в дверях гостиной и смотрит на меня взглядом цербера, готового устроить битву на смерть и вцепиться в мою глотку каждой из трех голов. Мне на эти взгляды, строго говоря, насрать, но закатывать скандал в присутствии жены, которая реально давно не видел такой убитой, не хочу. Даже мой внутренний сволочим имеет пределы и рамки.

— Было столько крови, Руслан, — плачет Надежда, продолжая катать лоб по моей груди, пока ее мать смотрит на меня так, словно точит за спиной нож. — Я даже боли не почувствовала. Просто… его не стало. Я во всем виновата, только я! Нужно было тебя послушаться…

Я продолжаю держать руки на ее спине, пока веду с тёщей немую дуэль взглядами.

Хорошо, что она правильно понимает мой безмолвный посыл на хуй, потому что через несколько минут, нарочно громко топая в прихожей, все-таки сваливает.

В наступившей тишине меня настигает острое, до колик, желание сказать: «Надь, это все, развод». Вот так запросто, просто и без трагедии. А потом я чувствую ее трясущиеся руки, слышу горячий дрожащий шепот, которым она костерит себя последними словами и понимаю, что нет, блядь, я не оскотинился до такой степени, чтобы бросать в самое пекло развода женщину, которая только что потеряла ребенка. Не важно, что залет был нужен исключительно чтобы удержать меня рядом. Не думаю, что от этого боль, которую испытывает сейчас ее тело, ощущается не так остро. Если я сейчас заикнусь о разводе, то кем я буду? Человеком, который заливает цемент в таз смертнику?

Даже я не настолько мразь.

— Ты меня сейчас еще больше ненавидишь, да? — Надежда забирает лицо, глядя на меня заплаканными опухшими глазами. В белках полопались капилляры и выглядит она откровенно хуево. До такой степени, что у меня нет желания ковырять, сколько в этом правды, а сколько — хорошо поставленной трагедии.

Жена ждет, что я начну ее разубеждать, что возьму вину на себя. Ляпну что-то вроде: «Нет, это все моя вина, ты не при чем».

Разумеется, нести такую хуйню я не буду даже ради облегчения ее моральной ноши.

Просто говорю, чтобы успокоилась и что виноватых нет — в этой пьесе у меня вот такая реплика. А чтобы она не продолжила распекать себя, прижимаю ее лицо покрепче к своему плечу, вот так незамысловато закрывая рот. Смотрю поверх ее головы на ливень за окном, который привез с собой из Польши и думаю, что порвать с призраком ребенка — примерно такая же херня, как и с ним самим.