Книга Запретная близость, страница 171 – Айя Субботина

После двух неотвеченных, тёща продолжает названивать.

Я мысленно желаю ей… «крепкого здоровья» и поднимаю руку, останавливая польского юриста на полуслове.

— Прошу прощения. Пять минут, — говорю на своем ломаном польском, и выхожу из переговорной в пустой коридор.

Нажимаю кнопку ответа.

— Виктория Игоревна, я сейчас…

— Руслан… — Ее голос срывается. В нем нет привычной высокомерной снисходительности человека, всю жизнь проработавшего зам главврача в одной из госклиник. Обычно она разговаривает со мной через губу. А сейчас слышу, как эта губа у нее дрожит — и вроде бы даже без наигранности.

— Руслан, тебе нужно вернуться, — слышу громкий всхлип. — Срочно.

— Что случилось? — В моем голосе сразу резкость, как выстрел. Подбешивает сама формулировка — еще толком ничего не объяснила, а уже «должен». Я и так в курсе, что случилось — без подробностей, но понимаю — но почему сначала нельзя объяснить, а уже потом дать мне самому решить, что и кому я, блядь, должен.

— Надежда в больнице.

— Ребенок? — спрашиваю только одно.

Она начинает громко истошно выть в трубку.

Я бросаю взгляд на часы, даю ей десять секунд на истерику и перебиваю резким:

— Что случилось, блядь?!

Хочет думать, что я скотина — на здоровье. По большому счету, мне срать на мнение людей, с которыми не по пути.

— Выкидыш, Манасыпов! — моментально взрывается она. — У твоей жены случился выкидыш!

В этом Надежда вся в мать: как только что-то хуевое — то и жена сразу «моя» и ребенок тоже «мой». Как будто в их Вселенной я — источник всех проблем.

Я прислоняюсь спиной к прохладной стене коридора, разглядываю носки туфель и пытаюсь выковырять в себе эмоции. Боль — я же, наверное, должен ее чувствовать? Отчаяние? Горе отца, потерявшего первого ребенка?

Но я чувствую только звенящую, оглушительную пустоту.

А следом за ней, откуда-то из самых темных, самых грязных глубин моей души, поднимается… облегчение. Легкое, едва уловимое, как сквозняк в закрытой комнате, облегчение от того, что все это, наконец, закончилось.

Я пытался любить жизнь, которая росла в животе моей жены, но у меня, объективно, ни хуя не получалось. Не вышло испытывать щенячью любовь к якорю, который Надежда без спроса приковала мне на ногу канатной цепью. Думать так о ребенке — дно, конечно, но как-то по-другому так и не получилось. Почему-то в голову все время лезли хрен знает где услышанные слова — мужик любит не ребенка, мужик любит свое продолжение в любимой женщине. Если смотреть с такой колокольни, то никакого своего продолжения в Надежде я в принципе не хотел.

А теперь я чувствую себя утопленником, чью цепь сорвало штормом. И все, я больше не заложник, и мне больше нахуй не уперлось играть в заботливого терпеливого мужа, нет ни единой причины, почему я должен продолжать терпеть истерики и допросы.

Только от того, что я чувствую это облегчение сейчас, пока моя жена лежит в больничной палате, истекая кровью, становится мерзко от самого себя.

Ты мразь, Манасыпов. Прагматичная, бесчувственная мразь.

Но что поделать — врать себе я не умею, и не собираюсь учиться такой хуйне в тридцать шесть лет.

— Руслан? Ты услышал, что я сказала?! — визгливый голос тещи вырывает меня из оцепенения.

— Услышал. Как она?

— Странно, что спросил!

— Виктория Игоревна, я не ваш щеночек, чтобы читать мне мораль. Вы же зачем-то позвонили? Как Надежда? Что-то нужно? Я постараюсь вылететь вечером.