Книга Хирургия чувств, страница 19 – Елена Рус

— Скажите… Почему вы ушли? Почему не остались в обычной больнице, как все? Зачем вам понадобилась своя клиника? Это ведь… нелегко.

Её вопрос застиг меня врасплох, это было личное и я от болезненных воспоминаний, инстинктивно сжал пальцами руль. Но потом понял, что с ней я хочу этим поделиться и выдохнув медленно, начал свой рассказ.

Я рассказывал и с каждым словом воспоминания снова меня накрывали.

А она весь рассказ слушала меня внимательно и мою боль я видел на её лице, как будто она проживала тоже это со мной.

— Мне очень жаль Ярослав, что вам это все пришлось пережить!

Я мотнул головой и продолжил:

— Это боль не прошла, она притупилась! И поэтому, когда я увидел историю болезни этого мальчика… я понял, это мой шанс. Не только спасти ребёнка, но и доказать себе, что я не напрасно строил это всё?! А когда вы согласились… вы не представляете, что это для меня значит?!

Она посмотрела на меня, не отводя взгляда и ответила:

— Вы не один! И вы уже спасли, не только свою сестру, вы спасаете её каждый день. В каждом человеке, которого берёте на операцию, в каждом взгляде, в котором видите не болезнь, а человека?!

Я кивнул, улыбнувшись ей и впервые от её слов мне стало легче. И я понял, что моё знакомство с этой женщиной многое во мне поменяло.

Приехав в клинику, мы с Ярославом Александровичем прошли в конференц-зал, светлый, просторный, с большим экраном и столом из тёмного дерева.

Ярослав включил проектор. На экране появился МРТ-срез головного мозга мальчика, запутанная сеть сосудов, как паутина, опутавшая ствол. Редкая венозная мальформация. Такое редко встречается у детей и почти никогда без последствий.

— Вот здесь! — он провёл пальцем по экрану.

— Критическая зона. Если сдвинем хотя бы на миллиметр влево, риск паралича. Вправо заденем языковой центр и он может перестать говорить. А если заденем ствол… — он не договорил и просто опустил руку.

Я подошла к нему ближе. Взяла указку, перерисовала траекторию в блокноте.

— А если зайти не спереди, а под углом? — тихо сказала я.

— Через латеральный доступ, но с фиксацией ретрактора на минимальном давлении. Тогда мы сохраним визуальный контроль и снизим риск компрессии.

Он посмотрел на меня и его глаза вспыхнули.

— Вы правы… — прошептал он.

— Такой доступ почти не используют, это слишком долго и слишком рискованно?! Но… если делать с контролем нейромониторинга в реальном времени… если вы будете держать поле… я смогу войти чисто?!

Я кивнула. И вдруг почувствовала, как его взгляд скользнул по моему профилю. Не по снимкам, не по экрану, по мне. Я замерла. Сердце дрогнуло, как будто кто-то коснулся его пальцем.

— Вы всегда так сосредоточены? — спросил он тихо.

— Когда думайте?

— А вы? — сказала я не отводя глаз от экрана.

— Всегда так смотрите не на снимки, а на женщину, которая их изучает?

Он не смутился. Только шагнул ближе.

— Только на ту, которая видит то, что другие боятся увидеть?!

Я медленно закрыла блокнот и обернулась. Мы стояли в полуметре друг от друга. Воздух между нами стал плотным, как операционное поле перед первым разрезом.

— Вы знаете, Ярослав Александрович! — прошептала я.

— Можно просто Ярослав! — ответил он мне также тихо.

Я мотнула головой и продолжила.

— В нейрохирургии самое важное, не торопиться!