Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 80 – Саяна Горская

— Ты играл на фортепиано?

— Семь лет. Отец считал, что мужчина должен быть всесторонне развит.

— И что было потом?

— Потом мы приехали домой. Отец сказал, что я всё-таки сыграл хуже, чем мог, и один пассаж смазал. А мать, кажется, вообще не заметила, что я победил. Она сидела в гостиной у окна и плакала, потому что отец опять куда-то собрался уезжать. И я весь вечер таскал эту дурацкую награду по дому, не зная, кому её показать.

— Андрей...

— Самое смешное, что я всё равно пытался. Всё детство пытался заслужить. Его одобрение. Её внимание. Я рано понял: если буду идеальным, меня, может быть, наконец полюбят.

Отворачиваюсь, чтобы скрыть влажный блеск глаз.

— А потом?

— А потом вырос. И понял, что для некоторых людей «идеально» не существует. Это мираж, который они тычут тебе в лицо, чтобы ты всё время бежал следом, но никогда так и не догнал.

— Поэтому ты такой? Всё время собранный, всё время контролируешь и как будто заранее готов к худшему?

— Наверное. Когда ты растёшь в среде, где за спокойной интонацией могло последовать что угодно, перестаёшь расслабляться по-настоящему. Учишься быть готовым ко всему. И однажды ловишь себя на том, что в кризисе тебе проще, чем в мире.

— Потому что буря хотя бы честна, — шепчу, вспомнив его сказку.

Андрей переводит на меня взгляд.

— Да. Именно так.

— А тебя хоть когда-нибудь хвалили? По-настоящему. Не за результат, а просто... тебя?

— Кажется, нет, — равнодушно жмёт плечами.

Меня вдруг захлёстывает такая острая, почти материнская нежность к нему, что становится трудно говорить и дышать.

— Иди сюда.

— Я и так здесь, Вера.

— Нет, ближе. Иди сюда, говорю.

Андрей хмыкает, но всё же переворачивается на бок, лицом ко мне. Я обнимаю его, прижимаю к себе его тяжёлую голову, запускаю пальцы в волосы на затылке и глажу медленно, как гладила бы ребёнка.

Всё тело Андрея напрягается, становится каменным, но уже спустя пару минут он полностью расслабляется. Дышит теплом мне в щёку.

— Ты хороший, Андрей, — шепчу ему в волосы. — Правда. Очень хороший. И ты уже сделал больше, чем должен был. Гораздо больше, чем от тебя вообще можно было требовать. Тебе больше не надо никому ничего доказывать. Ни отцу. Ни матери. Никому. Тебя и так достаточно.

Его ладонь ложится мне на талию. Сгребает под себя, почти втрамбовывая моё тело в своё.

— Вот поэтому я тебя и боюсь, — бормочет сонно.

— Почему?

— Ты из меня что-то совсем не то делаешь.

— Например?

— Нормального человека.

— Кошмар какой…

— Не то слово.

Я всё глажу его по волосам. Он дышит всё глубже и ровнее.

Андрей Градский, мужчина, который кажется способным выдержать всё что угодно, засыпает у меня на руках почти так же доверчиво, как недавно засыпала Анюта после сказки.

От этой мысли у меня внутри снова что-то тихо ломается и собирается заново.

Осторожно целую его в макушку, но он уже не реагирует. Спит.

А я ещё долго лежу в темноте, не шевелясь, слушая его дыхание и думая о том, что, возможно, некоторые люди всю жизнь остаются недолюбленными детьми. Просто они вырастают, надевают дорогие рубашки, покупают дорогие машины и делают вид, что им никто не нужен.

Но это абсолютная неправда.

Ведь всем нам нужна любовь.

До дома всего сорок минут, но мне кажется, что мы едем из какого-то другого измерения, параллельной реальности. Мыслями я всё ещё там, в Красноярске. Но вокруг снова наш город, за окнами машины тянутся огни встречных авто и фонарей.