Книга Няня для своей дочери. Я тебя верну, страница 128 – Саяна Горская

Я вдруг вижу в нём не взрослого мужчину, а мальчишку, который только что с наслаждением нарушил какое-то старое, нелепое, но очень важное правило.

Наверное, эти правила появились в доме задолго до него. Может быть, ещё при его родителях, или при родителях его родителей. Кто имеет право сидеть за столом. Кто может говорить, а кто должен молча подавать чай. Всё это годами цементировалось, врастало в стены и в людей, живущих здесь. Но сейчас Андрей одним небрежным жестом срывает с дома старые, проржавевшие оковы. Освобождается сам. Освобождает нас всех.

Он будто впервые по-настоящему позволяет себе жить не так, как было заведено до него, а так, как чувствует правильным. И в этом его внезапном, почти мальчишеском упрямстве столько света, что я тоже не могу сдержать широкой улыбки.

Солнце льётся в окна, затапливая старое поместье прозрачным, золотистым, звенящим светом. Пылинки кружат в воздухе, грациозно вытанцовывая вальс, и Анюта ловит их кончиками пальцев, блестящих от масла.

Что-то внутри, до этого скрученное в тугой болезненный узел, наконец начинает понемногу отпускать.

Вот оно — счастье.

Тихое, тёплое чувство, что мы все каким-то чудом остались живы и теперь учимся заново быть семьёй. Пусть неправильной, пусть собранной не по привычным стандартам. Но всё-таки семьёй.

Телефон Андрея звонит так резко, что мы все вздрагиваем.

— Градский, слушаю, — молчит напряжённо, слушая собеседника. — Понял. Спасибо.

Сбрасывает звонок и поворачивается ко мне.

— Вера, хорошие новости, операция прошла успешно, и твоя мама пришла в себя. Чувствует себя замечательно.

Голова кружится от очередного прилива эндорфинов. А из лёгких с хрипом выходит воздух.

— Андрей... а мы можем?..

— Да, — кивает, не давая мне закончить. — Даже не обсуждается. Анюта, быстро завтракаем и собираемся.

— Куда?

Андрей поджимает губы, позволяя себе пару секунд подумать над ответом. Взгляд его, почему-то, задерживается на мне.

— Мы навестим твою бабушку.

До больницы едем в какой-то странной, почти праздничной атмосфере. После всего пережитого любое утро, в котором никто не умирает, никого не похищают и не нужно никуда бежать, уже кажется подарком.

Анюта сидит сзади в детском кресле, болтает ногами и рассуждает про бабушек.

— У Красной Шапочки была бабушка, — сообщает с видом человека, открывшего важную научную истину. — И у Колобка. Но у него странная бабушка была… А у Золушки? Наверное, тоже была, только она далеко жила.

Она не задаёт вопросов, которые могли бы выбить и без того зыбкую почву у меня из-под ног. Не спрашивает, откуда вдруг взялась эта самая таинственная бабушка и где она была всё это время. Чувствует, видимо, что сегодня день не для расспросов. Или, может, дети вообще мудрее нас и не всегда требуют объяснений для того, что проще просто прожить.

Время от времени оборачиваюсь к ней.

Смотрю, как она задумчиво водит пальцем по стеклу, как морщит нос, вспоминая очередную сказочную бабушку, и сердце у меня становится то тяжёлым, то лёгким, почти невесомым. Всё во мне слишком обострено рядом с ней.

Андрей молчит, только иногда кладёт ладонь мне на колено, коротко сжимает, и этого хватает, чтобы снять резко накатывающее напряжение.

Я не знаю пока, как мы будем жить дальше, но знаю наверняка, что мне больше не нужно справляться со всем в одиночестве.