Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 7 – Ася Исай

— Не ори, — рявкает он, и голос его гремит прямо у моего уха, низко, властно. — Всё зверьё мне в лесу перепугаешь.

Я замолкаю мгновенно, только всхлипы продолжают прорываться. Он несёт меня через лес.

Он такой высокий, что когда мы входим в домик, ему приходится нагибаться, чтобы не биться головой о балку потолка. Дверь скрипит, и внутри пахнет сырым деревом, остывшей печью и пылью.

Он ставит меня на ноги у стола, но я всё ещё реву, не могу остановиться. Слёзы текут по щекам, капают на свитер, и я обхватываю себя руками, чувствуя, как тело дрожит от холода и от всего этого.

Он осматривает остывшую печь, закатывает глаза и уходит, не сказав ни слова.

Возвращается он быстро, с охапкой дров. Бурчит: «Городские…». Но потом видит мои заплаканные глаза — красные, опухшие, с размытым взглядом — и что-то в его лице меняется.

Он снова уходит, молча. Вскоре возвращается и оставляет на столе тарелку со стопкой блинов и банку меда. Он ставит греться чайник на печь.

Вытирая лицо рукавом, и чувствую, как слёзы наконец-то утихают, оставляя после себя лёгкую пульсацию в висках и тяжесть в груди. Я смотрю на него и спрашиваю, уже не боясь показаться глупой. Куда уж хуже…

— А как мне здесь… умыться?

Он вздыхает, приносит ещё одно ведро ледяной воды из колодца. Хочу возмутиться, но он ставит его греться рядом с чайником.

Присаживается передо мной на корточки. Прямо у моих ног, и всё равно остаётся огромным. Его колени почти касаются моих, голова на уровне моего лица, и я вижу его глаза вблизи.

Радужка делится пополам — одна половина ярко-голубая, как чистое апрельское небо, вторая — медовая, с золотистыми крапинками, как осенние листья. Часто моргаю, не в силах отвести взгляд. Скулы резкие, брови густые, шрам на виске едва заметный.

— Ехала бы ты к себе в город, туристка, — говорит, глядя мне прямо в глаза. — Впечатлений уже на полжизни хапанула.

Он сидит передо мной, огромный и почему-то… заботливый, несмотря на всю эту ворчливость.

В груди что-то щёлкает. Боль от Димы, усталость, страх — всё это вдруг отходит на второй план. Сердце стучит ровно, глубоко. И я понимаю, что теперь точно никуда отсюда не уеду. Ни сегодня, ни завтра.

Я останусь. Потому что здесь я жива. По-настоящему.

А еще мне почему-то очень нужно доказать этому медведю, что я прекрасно со всем справлюсь.

Открываю глаза и вздрагиваю. Над головой не привычный белый потолок городской квартиры, а потемневшие деревянные балки, потемневшие от времени, и паутиной в углах. Резко сажусь, прижимая ладонь к груди, и ткань старого покрывала скользит по коже. Колючая шерсть с запахом пыли и сухих трав. Комната плывёт в утреннем свете, который пробивается сквозь тонкие занавески. Воздух прохладный, с сыростью ночной росы.

Где я? На миг накатывает паника. Она своими холодными и липкими пальцами сжимает горло.

Воспоминания о прошедших сутках накатывают бодрящей волной. Чувствую, как жжет кровавая рана в груди, но, к моему удивлению, сердцебиение выравнивается.

Я в деревне. И это мой выбор.

Желудок напоминает о себе тихим урчанием. Есть не хочется, но телу явно было недостаточно вчерашнего перекуса в виде блинов.

Делаю себе чай с медом, но все равно не то. Замечаю на запястьях три отметины синяков. В мыслях всплывает вчерашний медведь. Огромный мужик с разноцветными глазами. Злость вспыхивает мгновенно. Щёки горят, пальцы сжимают край стола до боли.