Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 29 – Ася Исай

Я иду рядом, держа его за руку, и чувствую, как его пальцы переплетаются с моими сквозь перчатки — привычно, тёплые, надёжные, словно якорь в этом огромном мире, словно обещание, что он всегда будет здесь, всегда будет моим.

— Ты моя, — шепчет он мне тихо, наклоняясь ближе, чтобы Маша не услышала, его дыхание тёплое на моём ухе, — моя навсегда, любимая. Без тебя меня нет. Слышишь? — И я тебя, Лёша… Так сильно, что слов не хватает, — отвечаю шёпотом, сжимая его пальцы сильнее.

Снег скрипит под нашими ногами так громко и ритмично, что кажется, будто сама земля поёт нам колыбельную, полную спокойствия и тепла. Ветки можжевельника и сосны, которые мы уже набрали, слегка шуршат в корзине. Воздух холодный, свежий, пахнет хвоей, морозом и тем особым, ни с чем не сравнимым запахом приближающегося праздника, который проникает в каждую клеточку тела, заставляет душу трепетать от предвкушения, от радостного, почти детского волнения, которое я не испытывала уже давно.

За эти четыре года Лёша изменился так сильно, что иногда я ловлю себя на мысли, что влюбляюсь в него заново каждый день. Остро, до боли в груди, до слёз на ресницах, до того, что приходится останавливаться и просто смотреть на него, чтобы поверить, что это всё правда, что этот мужчина — мой.

Он стал невероятно нежным. Ласковым. Тем самым «медведем», который когда-то мог заломать руки браконьеру одним движением, теперь осторожно качает дочь на руках, напевает ей низким, вибрирующим голосом колыбельные, которые сам придумывает на ходу.

— Спи, моя звёздочка маленькая, папа рядом, никто тебя не тронет, никто не обидит, спи спокойно, моя девочка, — поёт ей по ночам, а я подслушиваю у двери, прижав руку к сердцу, чтобы стучало чуть тише.

Его огромные мозолистые ладони, которые я когда-то боялась, теперь умеют быть невероятно бережными. Они вытирают слёзы, гладят по голове, когда Маша капризничает.

— Не плачь, солнышко моё, папа всё исправит, папа здесь, всё будет хорошо, вот увидишь, — говорит ей мягко, и его голос дрожит от любви так сильно, что я сама готова заплакать от этой нежности, от этой силы, которая теперь вся направлена на нас.

— Мама, а папа правда самый-самый сильный? — спрашивает Маша однажды утром. — Да, солнышко, самый сильный и самый добрый. Наш папа, — отвечаю я, улыбаясь сквозь слёзы.

Он больше не бурчит по утрам. С самого рождения Маши он по первому зову встает к дочке, если она просыпается ночью. Я слышу, как он тихо ходит по комнате босиком, шепчет ей что-то успокаивающее:

— Тише, тише, малышка моя, мама спит, а папа здесь, папа обнимет, папа споёт, всё будет хорошо, моя хорошая, спи дальше. И у меня внутри всё тает от нежности, от этой острой, всепоглощающей любви, которая заполняет меня до краёв и заставляет дрожать всем телом, шептать про себя: — Спасибо тебе, Господи, за него, за нас.

Беременность Машей была очень тяжёлой. Вспоминать до сих пор страшно. Бесконечный токсикоз, который не отпускал почти до пятого месяца, постоянные угрозы преждевременных родов, недели на сохранении в районной больнице, где я лежала и плакала от беспомощности, сжимая простыню в кулаках. Я очень боялась будущего. Боялась, что не справлюсь. Боялась, что Лёша устанет от моих слёз, от моей слабости, от бесконечных поездок и тревог.