Книга Измена. Любовь, которой не было, страница 23 – Ася Исай

Мама всхлипывает. Звук такой знакомый, такой родной и одновременно такой тяжёлый, что разрывает сердце.

— Ты разрушаешь семью! — кричит она вдруг, отстраняясь резко. Голос срывается на визг, глаза полны ужаса и гнева. — Семья — это святое! Ты же знаешь, как это бывает! Все через это проходят! Мужчины… они иногда оступаются! А ты… ты бросаешь всё из-за какой-то деревенской прихоти! Как ты можешь?!

Я чувствую, как слёзы жгут глаза, горло сжимается. Голос дрожит, но я не могу молчать, слова вырываются с болью.

— Мама, это не прихоть! Это моя жизнь! Моя! И я больше не хочу жить во лжи! Не хочу просыпаться каждое утро и чувствовать, что меня предают! Ты не понимаешь, как мне больно!

Мама плачет уже в голос, громко, надрывно. Я тоже. Слёзы текут по щекам горячими дорожками, капают на куртку, на пол. Больно слишком сильно.

— Ты пожалеешь… — всхлипывает она, хватая меня за плечи, пальцы дрожат. — Когда останешься одна… совсем одна… без мужа, без семьи… Что тогда, Оля?!

— Зачем врать самой себе? Ничего не будет хорошо рядом с ним. Я не смогу не думать о его изменах, — шепчу, хотя она меня, наверное, не слышит сквозь свои рыдания. Голос мой прерывается от слёз.

Мы стоим так долго, обнявшись снова, пока слёзы не начинают высыхать, оставляя солёные дорожки на коже. Я глажу её по спине, чувствуя, как дрожат её плечи, и внутри меня смешивается любовь, жалость, вина и твёрдая, жгучая уверенность, что я уже не вернусь. Никогда.

Позже, когда мама успокаивается, тяжело вздыхая, и уходит на кухню ставить чайник.

Пальцы дрожат так сильно, что едва попадаю по экрану. Набираю номер Анны Семёновны. Гудки тянутся мучительно долго, каждый как удар в грудь.

— Ольгушка, милая, ты как там? Доехала? Голос у тебя какой-то…

— Доехала… — мой голос срывается, слёзы снова подступают. — Анна Семёновна… как он? Как Лёша?

Она молчит секунду. Потом вздыхает тяжело, и этот вздох бьёт меня сильнее любого крика.

— Да не очень, солнышко. Сидит у себя, почти не выходит. Молчит, как камень. А утром… Вера приехала к нему.

В груди разливается холодная, тягучая ревность, смешанная с паникой и острой, режущей болью. Я чувствую, как пальцы сжимают телефон так сильно, что пластик трещит. Сердце колотится где-то в горле, дыхание перехватывает. Вера. Та самая женщина с фотографии.

Теперь она там, рядом с ним, а я — здесь, в этом проклятом городе.

— Спасибо… — шепчу я едва слышно, голос дрожит от слёз.

Отключаюсь. Руки дрожат неконтролируемо. За окном уже сгущаются сумерки, огни Москвы горят холодным жёлтым светом, но я уже не здесь. Я там — в деревне, где мокрые лепестки вишни прилипают к стёклам, где пахнет дымом от печи и где Лёша сейчас смотрит в глаза другой женщины.

Ревность жжёт изнутри, как огонь, слёзы текут по щекам снова.

Дождь обрушивается на меня стеной, как только я спускаюсь по мокрым, скользким ступенькам вагона, — ледяные иглы впиваются в лицо, в волосы, в тонкую ткань куртки, и за несколько секунд я промокаю до нитки, будто кто-то вылил на меня целое ведро ледяной воды.

Станция встречает меня гулким, тяжёлым эхом дождя по железной крыше. Под ногами хлюпает вода, смешанная с гравием и размытыми розовыми лепестками вишни, которые теперь похожи на мокрые, разорванные клочки бумаги. Фонарь над перроном мигает жёлтым, неровным светом, отбрасывая длинные дрожащие тени на блестящие рельсы и пустые скамейки. Вокруг — ни души, только шум дождя, только ветер, который треплет вывеску станции и заставляет её скрипеть, как старые кости.