Книга Переводчица для Босса, страница 98 – Никки Зима

— Лада, — выдыхает он, и это одно слово звучит как целая исповедь.

Он говорит, что я ни в чём не виновата. Что они ответят. А я просто смотрю на него и не могу понять, что происходит.

Его слова долетают до меня как сквозь вату. Я вижу только его глаза. Такие знакомые и вдруг совершенно чужие — в них нет привычной холодности, только какая-то настоящая искренность.

И эта его спокойная уверенность, с которой он говорит… она сражает меня наповал.

А потом он вдруг замирает и смотрит на меня так, будто видит впервые. Или в последний. Его взгляд становится каким-то… пронзительным.

Как будто он читает меня как открытую книгу и ему нравится то, что он там видит.

И тут он начинает рыться в кармане. Вытаскивает какой-то платок. Шёлковый, голубой.

И начинает что-то сворачивать, завязывать… У меня в голове проносится: «Боже, у него нервный срыв? Сухоруков волнуется? Или…»

Он опускается на одно колено.

У меня перехватывает дыхание. Весь мир сужается до размера лифтовой кабины, до его лица, до этого нелепого тряпичного кольца в его пальцах.

— Лада. У меня сейчас нет кольца…

Я слушаю его речь про воду, медные трубы, огонь и коровники.

И вправду: потоп — это вода, видео из самолёта — медные трубы, горящий «Гранд-Будапешт» — огонь. И что-то щёлкает внутри.

Этот человек, этот всегда идеальный, собранный Мирон Сухоруков, стоит передо мной на коленях с платочком в руках и говорит о своей любви.

И это самое искреннее и безумное, что я когда-либо видела.

И я понимаю. Да. Тысячу раз да. Я хочу быть с этим сумасшедшим, упрямым, невыносимым и самым лучшим мужчиной на свете.

Хочу всегда. Даже если это значит, что нам придётся ещё не раз бегать от коров и ночевать в сараях.

Я открываю рот, чтобы сказать это. Чтобы крикнуть своё «ДА» на весь мир.

И в этот самый момент лифт с душераздирающим скрежетом останавливается. Свет гаснет, и мы оказываемся в полной темноте.

В тишине слышно только его тяжёлое дыхание и бешеный стук моего сердца.

Темнота. Густая, абсолютная, бархатная темнота, в которой исчезает всё: блеск его глаз, дурацкое «кольцо» из платка, моё смущение.

Остаётся только его дыхание — тёплое, неровное, совсем рядом. И стук моего сердца, который, кажется, сейчас вырвется из груди и ускачет в темноту.

Я чувствую, как его пальцы находят мою руку в темноте, сжимают её.

Он делает шаг вперёд. Вернее, не шаг — это скорее движение навстречу. Я чувствую тепло его тела, запах его парфюма.

Я не выдерживаю. Мои пальцы сами находят его лицо в темноте. Щёки, щетину, скулы… Я притягиваю его к себе. И целую.

Это не нежный, робкий поцелуй. Это поцелуй-шторм, поцелуй-освобождение. Со всей той болью, злостью, обидой, страхом и безумной, всепоглощающей надеждой, что копились все эти недели.

Мы целуемся так, будто это наш первый и последний поцелуй. Будто мы хотим вдохнуть друг в друга всю жизнь, которую, возможно, нам предстоит прожить вместе.

Он замирает на секунду, потрясённый, а потом отвечает мне с той же яростью, тем же отчаянием.

Его руки обвивают мою талию, прижимают к себе так крепко, что мои косточки еще чуть-чуть и затрещат. Темнота перестаёт быть пугающей.

Она становится нашим укрытием, нашим маленьким миром, где есть только мы двое.

Он снова смеётся, и этот смех звучит как самое прекрасное, что я слышала в жизни. Мы стоим, обнявшись, в тёмном лифте, и кажется, что вся вселенная замерла в ожидании нашего счастья.