Книга Официантка для Босса, страница 74 – Никки Зима

Я делаю глоток, смотрю на него поверх края кружки.

— Ну что, Волков? Что молчишь? Я рада, что ты это видишь и чувствуешь. Когда тебе ещё такое выпадет с твоими корпорациями, финансами, наследствами?

Он молчит так долго, что я уже думаю — промахнулась, перегнула. Но он поднимает на меня взгляд, и в его глазах нет ни насмешки, ни защиты. Одна только...

— Завидую тебе, — тихо говорит он, и от этого простого признания у меня перехватывает дыхание.

Он отставляет кружку, и его пальцы медленно скользят по шершавой поверхности стола, будто он читает невидимые письмена.

— Эти самовары, звёзды, даже эта дурацкая пижама... Всё это имеет душу. А я... — он горько усмехается, — я сейчас понял, что здесь всё разговаривает с моей душой. Здесь всё живое. А деньги... Они просто молчат, Алина. Как и всё в моей жизни. Выходит, они мёртвые?

Он смотрит на меня, и впервые я вижу в нём не Волкова-миллиардера, а просто человека. Сбитого с толку и уставшего нести тяжесть своего статуса.

— Ты права. Я смотрю свысока. Потому что меня с детства учили: либо ты на вершине и все тебе завидуют, либо ты никто. А твой мир... он не про это. И да, — его голос срывается, — я завидую каждой твоей возможности дышать полной грудью, не оглядываясь на рейтинги, СМИ и подобную чушь и блажь

Слушаю его признание, и сердце у меня странно сжимается. То ли от жалости, то ли от понимания.

Жалеть миллиардера — звучит как шутка, но сейчас он выглядит более потерянным, чем Малышка, которую увели «хозяева».

Вдруг, глядя на портрет деда с бабушкой, он спрашивает:

— А у тебя здесь есть детские фотки?

— А что?

— Просто хотел бы посмотреть, какая ты была в детстве.

— Ладно, — говорю я, вставая, — раз уж ты такой любознательный, покажу я тебе своё детство. Не пугайся только.

Направляюсь по скрипучему полу к старому комоду. Вид тут у мебели особенный — безвозвратно ушедшего времени.

— Вот, — снимаю с полки потрёпанный альбом.

Открываю первую страницу и показываю пожелтевшую фотографию.

На ней — я, лет семи, в школьном фартуке, с гордой осанкой и с портфелем в руках.

А рядом — бабушка, моя Анна Петровна, с руками, исчерченными жизнью и деревенской работой.

— Смотри, — тычу я пальцем в снимок, — вот кто меня растил и всегда приговаривал: «Внуча, помни, родившись на этом свете, ты не в сказку попала».

Он молча рассматривает фото, и я будто снова чувствую жар русской печи и запах горячего теста.

— А вот, — перелистываю страницу, — моя первая любовь. Вовка. Я соседскому мальчишке по три пирожка с капустой в школу носила, а он нам дрова колол.

— Смотри, а это мой первый и единственный выезд с бабушкой на курорт. Чёрное море, где-то под Анапой. Мне пять лет, и моя стратегическая операция по завоеванию пляжа. Денег не было, мы жили в палатке.

На фото — маленькая Алина в панамке с вёдерками, набитыми камушками и ракушками.

Она сидит на коленях у улыбающейся бабушки Анны Петровны — крепкой, загорелой, в синем купальнике и косынке.

Какое-то время мы смотрим фото, Волков делает это с неподдельным интересом.

Наконец закрываю альбом.

Волков откашливается в кулак и неожиданно спрашивает:

— Тебя воспитывали дедушка и бабушка?

— В основном бабушка, мама умерла при родах.

— Прости, я не знал.