Книга Официантка для Босса, страница 72 – Никки Зима

Он плетётся к двери, неся в руках пижаму как торбу.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Возвращается, и я едва сдерживаю смех. Вид, конечно, эпичный. Миллиардер в дедовой пижаме — зрелище, которое нужно видеть.

Говорят же, смирение гордыни начинается с гардероба.

Он гладит себя обими руками по ребрам и рассматривает рисунок на прессе.

— А пижама ничего — удобная.

— Да, это точно. Жаль дед не успел поносить. Умер.

Волков ведет бровью, но молчит, смотрит на меня внимательно.

— Садись, — говорю я, подходя к бушкиному самовару, — сейчас будем лечить нервы. Деревенская ароматерапия.

Разжигаю шишки. Самовар начинает потихоньку потягивать, наполняя кухню уютным урчанием закипающей воды, которое не заменит никакой электрический чайник.

Достаю из полотняного мешочка деревенский фирменный сбор — мята, клюква со смородиновым листом, собранный соседкой и подаренный мне в первый же вечер.

— Что это?

— Это, — объявляю я, засыпая заварку в заварочный чайник, — сыворотка правды. Натюр-продукт. Все по-честному. В отличие от твоего кофе в небоскрёбах, где даже стаканчик пахнет поддельными обещаниями.

Наливаю ему первую кружку. Золотистый напиток дымится, разнося по кухне аромат лета.

— Пей. Первая чашка — чтобы отогреться. Вторая... — я прищуриваюсь, — чтобы язык развязался. У нас тут, понимаешь, традиция: за самоваром врать нельзя. Бабушка с того света сразу видит.

Он осторожно пригубливает. Лицо его выражает лёгкое удивление.

— Да, не элитный чай, — киваю я, — зато настоящий.

— Блин, это очень вкусно! Варенья бы!

Он делает ещё один глоток, и я вижу, как плечи его понемногу расслабляются.

Самовар ноет, поет свою неторопливую деревенскую песню, а аромат мяты и лесных трав висит в воздухе, словно живой дух уюта и приятного вечера.

— Признавайся, — говорю я, подливая ему ещё чаю, — чувствуешь, как заскорузлая городская душа потихоньку оттаивает? Это смородиновый лист действует. Он, кстати, не только простуду лечит, но и чванство с высокомерием выводит. Проверено. Чувствуешь?

Он смотрит на свою кружку, потом на меня. В его глазах уже не шок, а какое-то новое, непривычное выражение.

— У вас тут... — он начинает и замолкает, будто подбирая слова, к которым не привык,

— Что тут у нас? — наклоняю голову.

— У вас тут. Всё как-то по-настоящему.

— Неужели?

— Да! Я не думал, что мне в старом деревенском доме может быть так уютно…

— Даже без виски и коньяка.

— Ага, всё верно, — усмехаюсь я, — самовар, чтобы душа прямая была. Травы, чтобы сердце мягче. И полное отсутствие коньяка, чтобы речи были трезвые. Говори, Волков, что привело тебя в мою глушь, кроме желания получить наследство? Есть ли в жизни что-то настоящее у тебя кроме денег?

Понимаю, что его фраза про «настоящее» будто спичкой чиркнула о сухую солому внутри меня. Всё, что копилось неделями, вырывается наружу.

— Да у меня всё настоящее, что ты сразу нападать-то, Алин.

— А я думаю, что не всё.

— Как так-то? Объясни, я не понимаю, о чём ты.

— У тебя мало настоящего, Волков. Хочешь знать, что у вас, у мажоров, по-настоящему?

Мой голос звенит, как молот кузнеца на наковальне.

— Ну…

— Лицемерие! А ещё завышенное чувство собственной важности. Вы в них купаетесь с детства.

Он опускает глаза, пытаясь осмыслить услышанное.