Книга Тайна боярышни Морозовой или гостья из будущего, страница 23 – Резеда Ширкунова

— Андрей Александрович, что ты можешь доложить мне по итогам поездки в Кострому? — голос первого, Фёдора Юрьевича, был холоден, как лед.

— Фёдор Юрьевич… По старым делам… — начал мужчина на диване, но его слова были прерваны властным жестом.

— Сейчас меня интересует только боярышня Морозова, Анна Глебовна — правнучка той самой Морозовой, казнённой за отказ от старой веры.

— За ней приставлен староста Феофан Алексеевич Дубровин. Каждые две седмицы исправно доносит.

— И что же он доносит?

— Ничего примечательного… Но есть одна странность, о которой я долго колебался, стоит ли вам упоминать.

— Выкладывай.

— По слухам, до десяти лет девицу считали юродивой: молчала, как рыба, уставившись в одну точку. Заговорила лишь после смерти родителей. Это не дает мне покоя.

— Есть еще что-то странное?

— Купила на ярмарке земляные яблоки и тут же их посеяла, да как-то… странно. Никогда их прежде не видела, но обращалась, словно с чем-то знакомым. Не знаю, ваше превосходительство, что это значит, но мне показалось удивительным и диковинным… Я не понимаю, кому нужна эта девка? Ее родители жили тихо, никаких связей с раскольниками не имели. Правда, до нас доходили слухи, что те наведывались к ним украдкой, пытались наладить отношение…

— В рождении ее деда кроется некая тайна, но о ней не принято говорить, не будем плодить крамольные речи, — отрезал Фёдор Юрьевич, завершая допрос.

Анна

Что скрывается в этом сундучке? Как ни старайся, крышка не поддавалась.

— Может этот ключ подойдет, Аннушка? — протянула няня маленький ключик, подвешенный на кожаной веревочке. — Все время на шейке носила. Как-то раз ты зацепилась им и чуть не задохнулась, еле откачали. С тех пор я спрятала его от греха.

Она перекрестилась и поклонилась образам в красном углу, где тускло теплилась лампадка, освещая богатый иконостас.

Не раздумывая, я вставила ключ в замок. Щелчок — и крышка подалась. Затаив дыхание, я распахнула ее.

Внутри, словно осколки звезд, заточенные в дерево и металл, мерцали драгоценности. Рубины, словно капли запекшейся крови, сапфиры, цвета глубокого ночного неба, изумруды, напоминающие о первых весенних листьях, и бриллианты, играющие всеми цветами радуги. Они покоились на подкладке из потемневшего от времени бархата, когда-то, вероятно, королевского пурпурного цвета. Но больше всего мое внимание привлек лист пергамента, сложенный вдвое и лежащий поверх сокровищ.

Я взяла его в руки и развернула. Это было письмо, написанное рукой самой Феодосии Морозовой, в котором она признавалась своему сыну Ивану, что его отец — вовсе не боярин Морозов, а сам царь Алексей Михайлович Романов*.

Листок выпал из моих рук. Слова обожгли душу. Драгоценности померкли, утратив всякую ценность. В груди разверзлась черная бездна. Медленно поднявшись, я, словно тень, побрела к своей кровати, легла и отвернулась к стене. В душе поселилась мучительная тоска, а в голове, словно в растревоженном улье, метались мысли.

— Что с ней? — услышала я приглушенный голос старосты, но не пошевелилась. Апатия сковала меня.

— Как письмецо прочла, так и застыла! — всхлипнула нянюшка.

Разумом понимала, что я из другого мира и все это касается меня лишь косвенно. Но сердце болело за девочку, в тело которой я попала. Она потеряла в этой жизни все! Я уверилась в том, что смерть Ивана не была случайной, и родители погибли от той же руки. А Васька… Кто поручится, что он поджег дом по своей воле, а не за плату? Кому можно верить в этом мире?