Книга Соткана солью, страница 56 – Полина Раевская

— Садись в машину, – распоряжается устало. Я бы возмутилась, но это слишком глупо в моем положении, да и внутри что-то вспыхивает идиотской, довольной искоркой того самого, неизбывного: “уйти, чтобы догнали и не отпускали”.

Я просыпаюсь, а точнее восстаю из мертвых с дичайшей болью в висках и поднимающейся к горлу тошнотой. Мычу страдальчески и, тяжело сглотнув, неимоверным усилием воли приоткрываю один глаз, оглядывая незнакомое пространство.

Господи-боже, только этого не хватало!

Спальня явно мужская: панорамные окна не до конца зашторены темно-серыми блэкаут в цвет валяющегося неподалеку покрывала, да и весь интерьер выполнен в той же цветовой гамме, что довольно типично для холостяцкой берлоги. Вот только, что в ней делаю я?

Подорвавшись, отчего голова начинает нестерпимо кружиться, обнаруживаю на другой половине кровати мужское тело. Скольжу ошарашенным взглядом по темно-русому затылку и мускулистым плечам вразлет с узнаваемой вязью татуировок, и просто выпадаю в осадок.

Мамочки, что я натворила?

Тошнота подступает к горлу, и я лихорадочно мечусь в поисках двери. Все сливается в одно серое полотно, и ни черта не понятно. Если дизайнер ставил своей целью создать комнату – квест, то справился на “ура”.

Каким-то неведомым чудом замечаю металлическую ручку в стене и несусь к ней на всех порах. К счастью, это ванная, иначе боксерика ждал бы сюрприз. Познакомился бы с моим нутром, так сказать, поближе, если еще нет… Хотя, судя по трусам и огромной мужской футболке на мне, все-таки нет.

На волне этой благословенной мысли выворачивает меня наизнанку с непередаваемым облегчением. Снова и снова, и снова…

Никогда больше не буду пить! – приношу избитую клятву всех перепивших, глядя в зеркало.

Мда, вот уж совсем не мечта. Какой-нибудь шустрый агент мог бы смело предложить мне контракт на рекламу вытрезвителей по всей стране. Надо срочно сматываться, пока Красавин не проснулся и не схватил инсульт своей крепкой, мускулистой жопки. От вида страдающей с похмелья, сорокалетней женщины сжаться и не разжаться может, что угодно.

Умывшись и приведя себя хоть в какое-то подобие человека, на цыпочках с колотящимся сердцем крадусь в спальню.

Богдан, обняв подушку, крепко спит на животе, слегка приоткрыв рот. Смешной такой, совсем мальчишка сейчас, но безумно красивый мальчишка, многогранный и, как оказалось, не по годам мудрый… Во всяком случае, уж точно мудрее меня.

Перед мысленным взором проносится прошедшая ночь, и хоть смейся, хоть плачь, все одно – стыдобища лютая. Теперь звание “позорная мамаша” оправдано на двести, а то и тысяча процентов.

После пьяной прогулки по незнакомым кварталам Элэй, в тепле машины меня развезло так, что выносите святых.

Поначалу я барагозила черте что, продолжая цепляться за образ суки-стервы, а потом сама устала и, когда прозвучал все тот же вопрос “Почему не пришла?”, подумала – подумала, да и выложила все, как есть. Про сына, истерику и опустошение.

А потом, как понесло, понесло… и про молодость, которой не было, и про брак с Долговым: измены эти, предательства, развод, про детей, мать, ресторан – да про все.

Я говорила и говорила, изливала душу, а боксерик, остановив машину и облокотившись на руль, абсолютно невозмутимо слушал мою истерику, только и успевая стирать слезы с моих щек, словно участливый взрослый, которому маленькая девочка жалуется, как ее обижали всем двором.