Книга Соткана солью, страница 163 – Полина Раевская

— Не говори ерунды! – поморщившись, закатывает Олька глаза. У меня же внутри все холодеет и сжимается в тугой узел, когда Денис с ядовитой усмешкой едко бросает:

— А-а, то есть это ерунда, когда этой мелкой липучке со смехом дозволяется ломать, рвать, поганить мои вещи, лазить в них без спросу, заходить ко мне в комнату, когда ей вздумается, хватать меня за волосы, бить, щипать, обзывать, постоянно, каждые полчаса лезть ко мне и требовать, чтобы я играл с ней, ведь я же приехал, чтобы быть клоуном для принцессы. Другой у меня обязанности быть не может, я должен молчать, иначе какого хрена я тогда приперся, раз не хочу проводить время с младшей сестрой?!

Денис передразнивает манеру Долгова, а меня начинает трясти от нахлынувшего негодования. Какого черта?

— Отец так сказал? – уточняю вкрадчиво.

— Да, так и сказал. Она ведь маленькая, а ты – старший брат и бла-бла-бла. И что? Я не могу проводить свободное время, как хочу? Я не обязан с ней нянчиться, я приехал к отцу, а не к его любимой доченьке и жене!

Из Дениски через край льется обида, ревность и непринятие, и мне больно за него, но в то же время я отчетливо понимаю, что он просто оказался психологически не готов ни к роли старшего брата, ни к тому, что отец теперь не только всецело их с Олей и для них, что его внимание придется делить, и делить не всегда поровну и справедливо.

Собственно, еще и по этой причине я не хотела, чтобы мой сын встречался с Долговым вне их выходных на двоих. Так оставалась бы хоть какая-то иллюзия, что все, как прежде, теперь же снова нужно перестраиваться, сживаться с новым положением вещей, а это сложно и больно, и мне, как матери, очень тяжело за этим наблюдать. Хочется позвонить Долгову, накричать, обвинить, но какой смысл? Моим детям уже не станет легче, все равно придется принимать новую реальность, и моя задача как-то облегчить, обезболить им этот процесс. Вот только как?

— Сынок, послушай, я понимаю, тебе обидно и неприятно, – начинаю подбирать правильные, а главное – убедительные слова. – Но как бы там не было, папа тебя очень любит, ты – его единственный сын…

— Скоро уже буду не единственным, – ухмыляется Дениска криво и поднимается с кресла, бросая напоследок. – Не надо, мам, я все прекрасно понимаю. Знаю, что любит, и мы – его дети, только есть дети, которые просто есть и никуда их не денешь, а есть желанные. Разница чувствуется.

Повисает пропитанная горечью тишина, каждый погружается в свои невеселые мысли. Я думаю, что сказать, как утешить, но не нахожу слов.

— Ладно, пойду прогуляюсь немного, – нарушает Денис наше молчание.

Я на автомате киваю и немигающе смотрю ему вслед, а после перевожу вопросительный взгляд на Олю, пытаясь понять, накрутил он или все действительно настолько печально, но она неопределенно пожимает плечами.

— У них идиллия, – резюмирует с ироничным смешком, – рожать вон еще собрались.

Ну, этого следовало ожидать, поэтому я не удивляюсь, а вот Олькина реакция беспокоит, мне казалось, рана затянулась.

— Я думала, ты простила их, – замечаю осторожно, не зная, как коснуться этой непростой темы. Олька хмыкает.

— Простила, – встав, подходит она к окну и несколько долгих секунд смотрит вдаль, а после заключает. – Но радоваться счастью, которое они построили на нашей боли, не могу. Каждый раз смотрю, вспоминаю, как Настя вешала мне лапшу на уши, нагло еще приезжала к нам домой и так тошно. Моя подруга и мой отец… А я еще с ней обсуждала ее «женатика», переживала за нее – смех, – она смеется, качая головой, только веселого в этом мало. —У меня до сих пор в голове не укладывается, что она с ним спит, рожает от него детей – это же… Мерзость.