Книга Соткана солью, страница 141 – Полина Раевская

— Только тем, дроля, кто принимает тебя со всеми твоими невменяемыми заебами, – прижавшись щекой к моей щеке, шепчет он, пришпилив мои руки к кровати. – Так что закрой свой рот и дай мне хотя бы десять минут почувствовать, чего ради я в прогибе перед ревнивой сукой.

Он по-животному утыкается носом мне в шею и ведёт, с шумом втягивая мой запах, попутно снимая с меня штаны, а я не сопротивляюсь и не обижаюсь, пристукнутая пусть грубым, но однозначным «Будь по-твоему, стерва!».

И пусть, возможно, он ничего так и не скажет Лаличке, мне сейчас достаточно этой голословной уступки и склоненной головы, ибо никто никогда раньше даже на словах этого не делал для меня.

Поэтому позволяю приспустить мои штаны, сдвинуть стринги в бок и без особых прелюдий примитивно трахнуть, выплескивая все накипевшее: негодование, злость и ещё что-то такое – отчаянное, нуждающиеся, отпечатывающееся ожогами где-то глубоко-глубоко под кожей.

В этом нет ничего романтичного, Богдан, вдавив меня всем своим весом в матрас, берет жестко и молчаливо. Он шумно дышит, но несмотря на темп и то, что это по-животному торопливое соитие, меня все равно пьянит то, как он скользит губами по моей щеке, как переплетает наши пальцы и дышит мной так, будто не может надышаться. От этого в груди больно щемит, я задыхаюсь, кожей ощущая чужие нерастраченные чувства, а еще свои: противоречивые, звенящие тонной неозвученной нежности и сожалений.

У меня не было каких-то особых ожиданий от этой поездки и Нового года, мне просто хотелось, чтобы было весело, романтично и уж точно без скандалов, а теперь… Не скажу, что все испорчено, но осадок есть.

Наверное, я могла бы быть мудрее и как-то иначе отыграться на этой Лаличке, не проверяя границы Богдана, не показывая свои самые неприятные стороны, но увы. Если бы, да ка бы.

Лежу теперь, приходя в себя после этой вымученной близости, эмоции схлынули, а недосказанность все равно осталась. Смотрю на наши все еще переплетенные руки, скольжу кончиками пальцев по вздутым, крупным венам, а в горле нарастает колючий ком.

— Ты правда собрался уволить их? – севшим от задушенных стонов, голосом разрываю опустившуюся неподъемной тяжестью тишину.

— А тебе это правда так нужно? – раздается лишенный эмоций ответ.

— Что, если «да»? Разочаруешься во мне? – задаю тот самый вопрос, от которого внутри все сворачивается неприятным жгутом.

Хорошая, славная девочка, привыкшая быть отличницей и следовать нормам, сорвалась с цепи, и как миллионы тихонь до нее, доказала, что поговорка про тихий омут придумана не зря.

— Нет, дроля, не разочаруюсь. Я услышал твою позицию и понимаю причины, – с тяжелым вздохом резюмирует Богдан и поворачивается на бок ко мне лицом, сверля мой профиль задумчивым взглядом.

— И тебе эти причины кажутся достаточным аргументом?

— Ну, я же не дебил с полным отсутствием эмоционального интеллекта.

Я хмыкаю и, взглянув на Карсавина, не могу сдержать улыбку, чувствуя нестерпимое желание коснуться впалой щеки.

Как-то разом пелена отчуждения спадает и кажется, будто мы не виделись год. Оказывается, можно неистово соскучиться за час.

— Ты в курсе, что это звучит довольно двусмысленно? – окончательно стряхнув с себя негатив, дразню Красавина, на что он лишь разводит руками, мол, понимай, как знаешь. Мне ничего не остается, как ткнуть его в бок и попытаться спихнуть с кровати. Между нами завязывается шуточная борьба, заканчивающаяся томными, нежными поцелуями.