Книга Соткана солью, страница 135 – Полина Раевская

Кровь с размаху бьет в лицо, а сжимающая где-то за грудиной боль не дает дышать. Мне не впервой быть униженной, не впервой быть на десятых ролях и той, чьими чувствами можно пренебречь, но я всегда справлялась, ибо это было ожидаемо, а теперь после того, как на протяжении пары месяцев из меня делали “особенную” стать вдруг в одночасье никем – это так… так, что не нахожу слов. Прикусываю только задрожавшую губу и давлюсь смешком с подступающими слезами.

Несколько секунд топчусь на месте, будто жду, что выберут меня, но увы, этого, как и всегда в моей жизни, не происходит, поэтому, молча, будто сомнамбула иду на выход, даже не пытаясь сохранить лицо.

В конце концов, зачем? Кому оно нужно? Кто запомнит его у “ничего не значащего эпизода”? А я именно он, теперь в этом нет сомнений, как и в том, что Лаличка действительно семья, и очередной раунд опять не за мной.

Пора бы уже привыкнуть, раньше вроде же как-то получалось смиряться, сцеплять зубы, с непроницаемо-холодной маской проигрывая эту жизнь, а теперь почему-то по-детски плачу и никак не могу остановиться.

Раздеваюсь и встаю под душ, он смывает соленые дорожки с моих щек, а тело все равно сотрясают рыдания. И хотелось бы мне списать на задетое самолюбие, но я точно знаю, что это не только оно.

Если объективно, без лишних эмоций оценить ситуацию, само собой, что у Красавина взыграло чувство справедливости. Как-никак, Лаличка мне ничего не сделала, а я раскритиковала ее подарок в грубой форме и на ровном месте. Не мудрено, что Богдан со своим обостренным комплексом героя встал на сторону бедняжки, но вопрос в том, как он это сделал по отношению ко мне.

Надо признать, максимально унизительно и жестоко. И вот это-то и задевает за живое. Ранит. Так сильно ранит, что я никак не могу успокоиться и провожу в душе, бог знает сколько времени. Мне больно, мне плохо, и я сожалею.

Да, именно сожалею. Это было глупо на глазах Красавина поддаваться собственничеству и пытаться утереть нос девчонке, которой все равно ничего не светит. Но что уж теперь?

Я бы с удовольствием уехала домой, потому что праздник для меня закончился, да и как теперь возвращаться к былому между нами с Красавиным, когда он все перечеркнул?

Ответов, увы, не нахожу, но и не вернуться не могу. Потому что помимо самолюбия, там внутри кровоточит что-то еще: нуждающееся, отчаянно просящее, даже требующее, чтобы все было, как хотя бы десять минут назад, иначе я просто полезу на стены.

Что это за потребность такая, даже анализировать не хочу. Да и незачем, и так все понятно. Но, простите, в какую часть жизни пристроить это “понятно”? Между приступами сомнений, вспышками страха и тотальной неуверенности в себе и людях очень мало остается места для чего-то хрупкого и нежного. Да и нужно ли оно кому?

Десять минут назад, казалось, что да, а теперь…

Теперь меня прожигают тяжелым взглядом, стоит только выйти из душа и столкнуться с Красавиным, ожидающим меня у двери.

— Плакала? – первое, что он произносит и, оттолкнувшись от стены, подходит почти вплотную.

— А ты этого добивался? – перебарывая охвативший меня мандраж, язвлю, не отводя воспаленный, заплаканный взгляд.

— Я ничего не добивался, просто хотел, чтобы ты вела себя нормально, а не как ревнивая сука. У тебя нет для этого никаких поводов, да и прав тоже.