Книга Ночной абонемент для бандита, страница 88 – Любовь Попова

— Да лучше быть общественной, чем принадлежать тебе одному…

Его глаза вспыхивают — тёмные, как бездонные колодцы, в которых тонет весь мой страх и вся моя ярость. Рустам хватает меня за горло одной рукой, не сжимая сильно, но достаточно, чтобы я почувствовала сталь в его пальцах, и прижимает спиной к стене. Дыхание перехватывает, платье задирается вверх от трения, обнажая бёдра.

— Общественная? — шепчет он хрипло, губы почти касаются моих. — Сейчас проверим, насколько ты общественная, сука.

Я бью его кулаком в грудь, ногтями царапаю руку, пытаюсь пнуть коленом между ног — но он предугадывает, вдавливает бедром мне в промежность, фиксируя.

Вторая рука грубо залезает под платье, пальцы сразу находят промежность.

— Не надо... Рустам, пусти! — рычу я, выкручиваясь, но он только смеётся тихо, зло, и впивается губами в мою шею, зубами прикусывая до боли.

Палец проникает внутрь — резко, без подготовки, и я вздрагиваю, сжимаюсь, пытаюсь оттолкнуть его бёдрами.

— Сухая, как пустыня, — бормочет он мне в шею. — А должна была быть мокрой для меня.

Он толкает вторым пальцем, растягивая, крутит внутри грубо, как будто наказывает.

Больно, стыдно, унизительно.

Я шиплю, пытаюсь сомкнуть ноги, но он втискивает колено между моих, раздвигает шире. Третьим пальцем надавливает на клитор, круговыми движениями, жёстко, агрессивно.

— Ненавижу тебя... — выдыхаю я, но голос уже дрожит.

— Ненавидишь? — усмехается, вынимает пальцы и суёт их мне в рот. — Тогда почему течёшь, как последняя блядь?

Я пытаюсь отвернуться, но он держит за челюсть, втирает мой же вкус в язык.

Потом резко разворачивает меня лицом к стене, прижимает грудью, одной рукой собирает мои запястья за спиной, второй — задирает платье до талии.

Слышу звук молнии — он расстёгивает свои джинсы. Шелестит презервативом, который всегда наготове для таких как я. Сколько у него таких?

— Не смей... — шепчу я, но голос уже не такой уверенный. — Пожалуйста, не надо!

Он плюёт себе на ладонь, размазывает по члену и без предупреждения входит — одним толчком.

До конца. растягивая до боли.

Я вскрикиваю, впиваюсь ногтями в свою же ладонь, пытаюсь вырваться вперёд, но он держит за бёдра, вбивается ещё глубже.

— Что, мой член не такой маленький, как у него? — рычит в ухо, начиная двигаться — жёстко, быстро, каждый толчок как удар.

Я стону — от боли, от злости, от того, что он заполняет меня полностью, грубо, безжалостно.

Пытаюсь отползти по стене, но он прижимает сильнее, одной рукой хватает за волосы, откидывает голову назад.

— Куда собралась? Я только начал, тварь…

Ещё несколько толчков — и что-то внутри ломается.

Боль перетекает в жар, в низ живота, клитор набухает, трущийся о его лобок при каждом движении.

Я всё ещё рычу, всё ещё пытаюсь вырваться — но уже слабее.

Бёдра сами начинают подаваться назад, навстречу.

— Вот так... — шепчет он, чувствуя перемену. — Все вы одинаковые…

Я кусаю губу до крови, чтобы не застонать вслух, но стон всё равно вырывается — протяжный, предательский.

Он ускоряется, бьёт в самую точку внутри, которая заставляет ноги подкашиваться.

Одна его рука скользит вперёд, пальцы снова находят клитор, трут грубо, быстро.

— Кончай, сучка. Теперь ты такая же как все… Не строй из себя невинность, когда трусы сама для него сняла. Сама же?