Книга Свекор. Моя. И точка, страница 18 – Элен Ош

Макс смотрит на отца с немым шоком. Он не ожидал, что Герман выложит все карты на стол так открыто, так цинично.

— Ты... ты покрывал это... — бормочет он.

— Я закрывал глаза на твои похождения, надеясь, что ты одумаешься, — холодно парирует Герман. — Но ты не одумался. Ты стал только наглее. И когда я вчера увидел… я понял, что все кончено. Ты не достоин Али. Никогда не был достоин.

Он поворачивается ко мне, и его взгляд смягчается. Всего на долю секунды. Но я вижу в нем одобрение. Гордость за то, что я вышла. За то, что не сломалась.

— Аля уже сделала свой выбор, — заявляет Герман, снова глядя на сына. — Она остается здесь. Со мной.

— Она что, твоя любовница теперь? — выдыхает Макс с отвращением.

— Она моя. И точка, — звучит просто и окончательно. Без злости, без вызова. Как констатация свершившегося факта. — И если ты еще раз посмеешь оскорбить ее или просто повысить на нее голос, ты не только лишишься своей должности. Ты лишишься всего. Я сотру тебя в порошок. Ты понял меня?

Они смотрят друг на друга: отец и сын. И в этой тишине рушится не только брак. Рушится семья. Начинается война.

Макс тяжело дышит, одной рукой все еще прижимая ладонь к солнечному сплетению. Его взгляд мечется от Германа ко мне и обратно. Я вижу, как в нем борются ярость, страх и осознание полного поражения. Он все проиграл. В один миг.

— Прекрасно, — он с силой вытирает ладонью пот со лба, словно пытаясь стереть следы унижения и боли. — Поздравляю. Нашел себе новую игрушку. Надеюсь, она тебя развлечет... пока не надоест.

С этими словами он резко разворачивается и, не глядя ни на кого, направляется к лифту. Он идет немного сгорбившись, как будто все еще не может полностью распрямиться после удара, его плечи напряжены, походка сбившаяся.

Двери лифта закрываются за ним с тихим шипением, унося с собой последние остатки моей старой жизни.

Тишина, наступившая после его ухода, оглушительная. Я стою, не в силах пошевелиться, глядя на Германа. Он медленно поворачивается ко мне. На его лице нет ни торжества, ни злорадства. Только усталая серьезность и та самая, знакомая мне уже власть.

— Все кончено, Алечка, — говорит он тихо. — С этого момента ты свободна. От него. От прошлого.

Он подходит ко мне, и его пальцы мягко касаются моей щеки.

— И принадлежишь только мне.

И в его словах нет угрозы. Есть обещание. И для меня, залитой стыдом, болью и странным, порочным облегчением, это – единственная правда в рухнувшем мире.

(Аля)

Просыпаюсь от того, что его губы скользят по моему плечу. Теплые, настойчивые. В комнате еще полумрак, но его руки уже знают, куда им нужно. Я поворачиваюсь, тону в объятиях Германа, и на миг все тревоги – все эти «а что, если» и «а как же» – растворяются в его прикосновениях.

— Утро, Алечка, — его голос хриплый от сна, и от этого по спине бегут мурашки.

Он не говорит лишних слов. Он их делает. Его ладонь скользит по моему боку, обжигая кожу сквозь тонкую ткань сорочки, задирая ее и снимая через голову.

— Герман... — пытаюсь я прошептать, но он покрывает мой рот своим, влажно и жадно.

Его руки, большие и твердые, замирают на моей груди. Большие пальцы медленно, почти лениво водят круги вокруг сосков, заставляя их набухать и твердеть в его ладонях. Я выгибаюсь, тихо стону, цепляясь пальцами за его мощные предплечья. Он знает, что я хочу. Помнит мое жалкое признание в машине. И он дает. Дает так, как будто это его единственная цель в жизни – ласкать меня.