Книга Свекор. Моя. И точка, страница 17 – Элен Ош

— ...и не вздумай отрицать! Лина все видела! Целовались, как последние...

Лина. Так она к нему побежала. Отсюда, из этого самого пентхауса, прямиком к нему, чтобы отравить своим ядом. И теперь он здесь, чтобы устроить сцену.

— Я требую, чтобы она немедленно вышла! Моя жена, черт возьми! Или ты уже и на это право забрал, отец?

Его слова бьют по нервам, как плети. «Моя жена». Сейчас. После всего. После той ночи, после утра, после правды.

Я быстро натягиваю брюки, свитер. Делаю глубокий вдох, выпрямляю спину. Прятаться бессмысленно. Он не уйдет. И Герман... Герман не позволит ему увести меня, как вещь. Я чувствую это кожей.

Медленно, будто по стеклу, выхожу в гостиную.

Они стоят друг напротив друга, как два противоборствующих титана. Макс – красный, с перекошенным от ярости лицом, сжав кулаки. Джинсы и мятый свитер делают его похожим на взбешенного подростка.

Герман – полная ему противоположность. Он в идеально сидящей белой рубашке, рукава закатаны до локтей, обнажая мощные предплечья с проступающими венами. Руки в карманах дорогих брюк, но вся его поза – широко расставленные ноги, собранные плечи, низко опущенный подбородок – кричит о готовности к бою. Он не просто на взводе. Он – взведенный курок, холодный и смертельно опасный. Кажется, воздух вокруг него трещит от сдерживаемой энергии.

Макс первым замечает мое появление. Его взгляд, полный ненависти и брезгливости, скользит по мне с головы до ног.

— Ну, наконец-то, — шипит он. — Шлюха вылезла из норы. Утешала старика, пока я работал?

Я чувствую, как кровь отливает от лица. Но прежде чем я успеваю что-то сказать, вперед плавно выступает Герман. Всего на полшага, но этого хватает, чтобы его фигура оказалась между мной и Максом. Заслоняет.

— Ты перешел черту, Максим, — голос Германа тихий, но в нем звенит сталь. — Извинись перед ней. Немедленно.

— Перед ней? — Макс фыркает, истерично смеясь. — Перед той, что прыгнула в постель к свекру? И как, ублажил ее? Ты вообще еще в состоянии или пришлось помогать? Или она сама...

Он не договаривает. Движение Германа молниеносно. Не по лицу, нет. Кулак с размаху врезается сыну под дых: точный, жесткий удар, отработанный до автоматизма. Не чтобы покалечить, а чтобы остановить. Убедить.

Макс захлебывается на полуслове, воздух со свистом вырывается из его легких. Он сгибается пополам, хватаясь за живот, лицо искажается гримасой боли и шока.

— Я сказал, заткнись, — Герман не повышает голос, но от его тишины становится муторно. Он стоит над согнувшимся сыном, и в его позе такая непоколебимая власть, что у меня перехватывает дыхание. — Ты пришел в мой дом, чтобы оскорблять женщину, которая находится под моей защитой? Ты совсем спятил?

— Она... моя... жена! — выдыхает Макс, с трудом распрямляясь. В его глазах бушует ярость, смешанная с детским страхом перед отцом.

— Была, — поправляет его Герман, и это одно слово повисает в воздухе тяжелым приговором. — Ты сам растоптал этот брак. Своими похождениями. Своим равнодушием. Ты думал, я не знал? О каждой твоей «жгучей брюнетке»? О каждой юбке, которую ты задирал в своем кабинете, пока твоя жена ждала тебя дома? Ты презирал ее. А теперь, когда она нашла того, кто видит в ней не приложение к сделке, а женщину, ты решил поиграть в оскорбленного мужа? Слишком поздно.