Книга Сказки старых переулков, страница 69 – Алексей Котейко

Пухлая рука старого часовщика протянулась, перевернула руку юноши ладонью вверх и вложила в неё часы на плетёном шнурке:

— …сохрани их. Сохрани в память обо мне и бабушке. Сохрани, внук.

Город спал на зыбкой границе весны и лета, укутанный бархатистой темнотой ночи, по которой, словно мириады светлячков, были разбросаны тёплые жёлтые пятна уличных фонарей. Ветер, резвившийся над широкой гладью медленной реки, время от времени взбегал вверх по склонам холмов, поворачивал скрипучие флюгеры на коньках крыш, иногда постукивал подвернувшейся форточкой, и то тут, то там ерошил кроны деревьев с молодой, ещё не уставшей от зноя и не успевшей пропылиться, листвой.

Мальчик стоял коленями на широком подоконнике, упираясь лицом в сетку, натянутую от комаров в маленьком форточном проёме, и с наслаждением вдыхал запахи ночи. Пахло пылью, которую поднимал с остывающего асфальта озорной ветер – и пряниками, которые в соседнем квартале выпекали в пряничной к завтрашнему дню. К этим ароматам примешивались едва уловимые нотки тюльпанов и последних отцветающих кустов сирени, прохладной свежести, которую приносит с собой тёплая, безоблачная ночь – и поверх всего, на самой границе комнаты и улицы, где-то вровень с комариной сеткой, сильно и ярко пахло сухим деревом старого дома. Тёплый, обволакивающий аромат этот существовал только здесь: чуть отодвинься от окна – домашнее тепло скроет сирень, тюльпаны, пряники; выйди на улицу – пропадёт дерево, каким пахнут только давно построенные, хорошо обжитые, многое на своём веку повидавшие здания.

И потому маленькая фигурка лишь плотнее прижималась к сетке, вырезанной из клочка тюли, а ноздри мальчишки, словно у впервые начавшего различать след щенка, жадно вбирали запахи ночи. Запахи набиравшего силу лета, запахи обещанных приключений и какой-то тайны. Запахи череды беззаботных солнечных дней, растянувшейся далеко-далеко, до самого августа, когда ей должен был прийти конец с первым школьным звонком.

* * *

Осенний туман скрыл предметы, а с ними ватной своей пеленой заглушил и все звуки. Маленький деревенский домик будто плыл посреди белёсого моря, пропали соседи слева и справа, пропала улица и дальний косогор, по которому проходила железная дорога. Даже старая раскидистая груша у самых ворот едва виднелась в этих невесомых, но удивительно плотных, прядях. Доски крыльца потемнели от осевшей на них влаги, с резного края навеса то и дело беззвучно срывались и падали вниз, в пожухлую осеннюю траву, маленькие капельки.

Подросток лет двенадцати стоял, прислонившись к дверному косяку и кутаясь в дедов тулуп. Барашковый воротник пах табаком, крепким чаем и навсегда впитавшимся в шерсть ароматом сосновых стружек – как и руки старого плотника, потемневшие, мозолистые, ловкие с инструментами в мастерской и бережно-ласковые со страницами книг, которые он читал внукам. Но ещё сильнее дедова тулупа, перекрывая его запах, волной накатывал аромат опадающей листвы и древесной коры, отсыревшей штукатурки на фундаменте и мокрого железа массивных воротных петель. Издалека, с косогора, когда в туманной мгле заворачивал к деревне заблудившийся ветерок, долетал пронзительный, щекочущий ноздри аромат креозота, которым пропитывали шпалы, а с другой стороны, из сада, время от временя тянулся тёплый запах коровника.