Книга Когда в Чертовке утонуло солнце, страница 95 – Алексей Котейко

— Пани Резанова, — от такой формулировки Макс невольно вздрогнул, поскольку прежде подобным образом Эвку называли лишь раз: её отец, в день появления парня на Кампе, — увидела то, что не должна была видеть, и услышала то, что слышать не следовало. Вам не нужно исправлять прошлое, вам следует созидать будущее, — он замолчал и выжидающе посмотрел на младшего стража.

— Солнце? — сообразил Максим. — Эвка изменилась, когда утонуло солнце. Но ведь даже сам пан Кабурек сказал, что не в состоянии поднять солнце из Чертовки!

— Он совершенно прав, — кивнул каббалист. — Управлять светилом не под силу одному-единственному существу. И потом, солнце — это вовсе не вода, а та вода, в которой оно утонуло, давным-давно утекла, рассеялась в море и в небе, пролилась дождями, замёрзла в снегах.

— Вы меня обнадёжили, пан Бецалель, — с горькой иронией усмехнулся Макс.

— Очень рад. Иногда остаётся только надежда, и удивительно, как она способна питать наши, казалось, вконец иссякшие силы.

— Моих сил всё равно явно не хватит на такое сражение.

— Но ведь никто и никогда не сражается в одиночку, — заметил старик.

— Действительно. Видимо, остаётся отыскать подъёмный ворот, поставить его на берегу и тянуть солнце из воды, как здоровенного сома, — сказал парень. Каббалист снова легонько улыбнулся, показывая, что оценил шутку. Затем произнёс несколько слов на незнакомом собеседникам языке, и тут же перевёл их:

— Дай мне, где стать — и Землю поверну.

— По-моему, это был Архимед? — неуверенно спросил Максим. Старик благосклонно кивнул.

— Я скажу вам, где стать, пан Резанов. В том месте, которое не принадлежит ни земле, ни воде, ни воздуху, ни огню, но — всем им разом. На Карловом мосту. Я скажу также, где ваш рычаг. Он в вещах, что разом напомнят и о величии, и о смирении.

— Простите, пан Бецалель, но мне это совершенно ни о чём не говорит, — заметил парень. — И потом, почему именно я? В конце концов, до меня сюда пришла пани Хелена, почему ей не было позволено повернуть Землю?

— Потому что некоторые права, как и обязанности, мы не вольны выбирать. Хотим мы того, или нет, они даются от рождения и до смерти, — каббалист помолчал, и потом вдруг добавил, будто невпопад:

— Кровь — великое дело.

* * *

— О чём это он? — допытывался Шустал, когда они, уже покинув дом рабби Лёва, шагали к Бенедиктинским воротам, где был южный вход в Еврейский город. — И кто такая пани Хелена?

— Одна знакомая.

— Благодарю за доверие, — проворчал капрал.

— Это не мой секрет, поэтому хочешь — обижайся, но рассказывать про неё не имею права.

Иржи некоторое время шёл молча, потом махнул рукой, будто соглашаясь с таким условием:

— Ладно. А что там про кровь?

— Да это вообще из Булгакова, — Максим покосился на приятеля. — Писатель, Михаил Афанасьевич.

— Твой современник?

— Нет, на сотню лет меня старше. Только я не пойму, откуда рабби Лёв знает эту цитату. Или, может, он не цитировал ничего, а просто так совпало?

— Всё может быть. Правда, такой человек никогда и ничего не делает без причины. Значит, должно что-то быть за его словами.

Они добрались до ворот; с собой на этот пост Иржи взял только двух мушкетёров — Бедржиха и Вацлава. Бенедиктинские ворота, названные так по древнему монастырю, занимавшему весь квартал за костёлом Святого Микулаша, на северной стороне Староместской площади, были единственными воротами Йозефова, остававшимися открытыми ночью. Кладбищенские, Духовы — на западе и Онуфриевы — на севере, после заката запирались лично примасом Еврейского города.