Книга Когда в Чертовке утонуло солнце, страница 57 – Алексей Котейко

— К счастью, ничего.

— Разве не будут искать того, кто подбросил гроб ламии? — удивился Макс.

— Будут. Но вряд ли найдут. Хотя с самого утра пан командор отправил Чеха к рабби Лёву, с просьбой помочь в розысках.

— Интересно, что он ответил.

— Отказался.

— Ты-то откуда знаешь?

— Оттуда, что когда Чех вернулся, пан командор вышел со своим мечом во двор, и в лапшу изрубил одно из фехтовальных чучел.

— А почему — не знаешь? Он же помог узнать, что это именно ламия.

Иржи нахмурился.

— Мне тоже непонятно. Думаю, тут всё дело в том, что рабби не хочет вступать в конфронтацию с тем, кто привёз ламию.

— Боится?

— Этого человека мало чем можно напугать. Но кладбище — дело рук кого-то достаточно могущественного, а такие персоны в городе все на виду. И в основном все они при дворе.

Максим поразмыслил и уточнил:

— Но ведь рабби Лёв вроде бы водил дружбу с императором Рудольфом Вторым?

— Это у вас? У нас они в лучшем случае могут считаться лично знакомыми. Император признаёт старика мудрецом, но бесится от того, что рабби всё делает по-своему и не желает посвящать никого в известные ему тайны мироздания. Рабби же рассматривает те уступки, на которые иногда идёт, как плату за спокойствие его народа. Ведь если бы император взялся за Йозефов всерьёз, не помог бы и голем.

— А мне казалось, что в славном чешском королевстве в вере никого не неволят? — хмыкнул Макс.

— Так ведь это вообще не вопрос веры. Это вопрос влияния и власти.

— По-моему, в нынешних условиях что совой об пень, что пнём по сове.

Шустал хихикнул. Потом снова стал серьёзным:

— Не ляпни чего-нибудь такого где не надо. Особенно при иезуитах.

— А что? За меня примется Святая Инквизиция?

— Ну, до Яна Гуса же добрались в своё время, — философски заметил Иржи. — И до многих прочих тоже.

Максим недоверчиво посмотрел на приятеля. Тот улыбнулся, но улыбка вышла невесёлой.

— Иногда то, что я чех и католик, оказывается жутко неудобно, — пояснил Шустал. — Я не считаю, что нужно было поступать так, как поступили гуситы — моря крови и огня, око за око, и вот это вот всё. Вон, в итоге Ян Жижка вообще под конец жизни остался слепым. Насилие порождает только насилие, а фанатизм это уже не вера, а сильно искаженное её отражение в мутной воде под проливным дождём. Но я не могу сказать, что Гус в своих проповедях касательно священников, забывших истинное назначение церкви, был так уж неправ. С человеческой природой ничего не поделаешь. Да и с нечеловеческой тоже. Очень немногие способны быть праведниками и всегда поступать так, как должно, а не как удобнее и проще.

— Понимаю. А с Инквизицией что?

— С нею ничего. Официально её в Чехии сейчас нет и, может быть, уже никогда не будет. Но ты всё-таки не забывай, что наш император — австриец по рождению и испанец по воспитанию. Его тоже гложут противоречия: он тянется к знаниям, собирает вокруг себя лучшие умы Европы, и одновременно с опаской оглядывается на Индекс запрещённых книг, а когда наступает очередной приступ меланхолии, начинает вместо математических выкладок слушать теологические диспуты.

— Ты и про придворную жизнь хорошо знаешь, как я погляжу, — заметил Максим. Иржи коротко хохотнул.

— Да у нас тут все про неё знают. Поживёшь год-два в Праге, обрастёшь знакомствами — и будешь в курсе того, что император ел сегодня на завтрак. В Граде сотни слуг, такую тьму народа не заткнёшь ни угрозами, ни деньгами. Любые новости и слухи моментально разлетаются по городу.