Книга Когда в июне замерзла Влтава, страница 25 – Алексей Котейко

Мужчины были одеты в суконные штаны с кожаными заплатами на коленях и суконные же куртки, изрядно поношенные и засаленные. Поверх, для тепла, оба нацепили траченные молью овчинные жилеты, на головы нахлобучили войлочные шляпы с мягкими обвислыми полями. У одного — видимо, он был побогаче — имелся потёршийся кожаный пояс, другой ограничился расшитым кушаком, на котором цветные нити вышивки от времени и грязи почти слились с чёрным фоном. Оба носили простые кожаные поршни поверх шерстяных носков, у обоих за правым голенищем торчала роговая рукоятка ножа.

Хозяин пояса, безусый и безбородый, с припухлым, будто от вечных запоев, лицом, с кустистыми бровями и длинными белыми патлами, время от времени совал руку под шляпу и начинал яростно чесаться. Его спутник, наконец, не выдержал и прошипел:

— Хватит!

— Похоже, что в этой рванине жили блохи.

— И что?

— По-твоему, откуда приходит «чёрная смерть»?

Владелец кушака — пониже ростом, чем приятель, но зато обладатель великолепной окладистой бороды, длиннющих усов и крохотных поросячьих глазок — истово перекрестился:

— Тьфу на тебя! От миазмов, известно. А те — Божья кара.

— От блох она приходит, — проворчал первый, снова запуская пятерню под шляпу. — Блоха кусает заразного человека и переносит заразу на здорового.

— У нас, по счастью, заразных нет.

— Ты не представляешь, сколько всякой дряни есть помимо чумы, — вздохнул первый.

— Хватит жаловаться. Придёшь домой — попросишь своих женщин нагреть воду, Эвка тебе накидает в бочку всяких нужных травок, попаришься — и дело с концом. Ты же вроде ни разу за три года и не болел?

— Не болел, — согласился Максим. — И не хочу начинать.

— Ну и не начинай. У меня вот поршни на честном слове держатся, подошва такая тонкая, что я каждый камушек ощущаю во всём многообразии его граней. Но я же не жалуюсь! Кстати, нам бы хорошо и имена сменить. Твоё уж больно звучное.

— А твоё?

— И моё тоже. Есть предложения?

— Болек и Лёлек, — проворчал Макс, срывая с головы шляпу и принимаясь ловить в волосах настырную блоху. Иржи, с недовольством поглядывая на эту охоту, заметил:

— Ты всё равно запросто можешь подцепить ещё десяток в Эмаузах.

— Там правда всё так скверно, как считает пан Чех?

— Ну, пан Чех — строгий католик, для него утраквисты немногим лучше чертей. Но в Эмаузском трактире в самом деле собирается очень разношёрстная публика.

— А кто этот Филономус?

Иржи с удивлением воззрился на друга:

— Пан Резанов чего-то да не знает про Золотую Прагу⁈ Вот те на… Не думал и не гадал такое услышать.

— Хватит издеваться.

— Ладно, не держи обиду, — Иржи деловито разгладил пальцем усы, но старания были тщетны: вместо грозно закрученных «бараньих рогов» всё равно опять получилась скорбная вислая поросль, которой мог бы позавидовать пан Чех. — Вообще зовут его Матоуш Бенешовски, он не только аббат, но и ректор университета. Один из самых учёных мужей Праги, водит дружбу с паном Браге и паном Кеплером — с первым больше потому, что сам задира, каких поискать, и выпить не дурак. Со вторым — потому что сведущ в математике, хотя, конечно, уступает пану Кеплеру. Но, к слову, вовсе не считает зазорным признавать его превосходство. Кстати, с паном Фаустом они тоже приятели, но тут оба сошлись уже по части алхимии. Случается, на два-три дня запираются у одного из них дома над своими колбами и ретортами. Между прочим, нынешние Эмаузы — это в каком-то смысле продолжение университета. Там останавливается много бродячих философов, астрономов, поэтов, живут некоторые из студентов, и в пивной не только пьют и поют похабные песенки, но и проводят научные и богословские диспуты. Тогда там собирается совсем иная публика, чем в обычные вечера.