Книга Останусь пеплом на губах..., страница 63 – Анель Ромазова

А без обмана чувства мои к ней лютые, как обкуренные черти.

Плаваю в её глазах. Два ультрамариновых океана, а в них зрачки растекаются, непроницаемой плёнкой нефти. Бушует и не сдаётся, смотря на меня, будто воплощаю в себя всё самое Каринке ненавистное.

Но целует же и смею пресечь, восхождение гонора. Толкнёт незамедлительно воодушевлённое отвращение, я её знаю. Между ног опускаю руку, задирая на ней платье. Отыскиваю рычаг, неизменно тянувший нас на сближение.

— Подчиняйся, Змея. Выхода у тебя нет, — мой голос тоже способен ломаться, но не миндальничая, вытаскиваю из себя сиплый хруст. Словно два столетних дуба надломились, когда по ним с визгом прошлись бензопилой.

Чем-то похожим и мне по костям ведёт, но, блядь, оно такое вероломное и скручивает экстазом. Уносит на поля забвения и там серотонина завались. Охапками пламенные букеты удовольствия нагребаю.

Каринка моя гибкая и приникает, как вторая кожа. Вылизываю губы, рот, но этого, конечно, мало. Чтобы насытиться она мне вся нужна.

Гул в башке и камнепад по рёбрам. Молотит тряской, когда смещаю своё кресло, затягивая фигуристую Змею сверху. Трогаю тело, сотканное из моих грязных и маниакальных желаний.

Почему она?

Почему с ней колошматит так, что прикасаюсь, чуть ли не с благоговением, стаскивая узкий подол в гармошку по соблазну бёдер. И плоть эту, обтянутую упругим атласом, сжимаю с чувством.

Давно уже не загоняюсь чепухой с разборами своих полётов.

— Ты мне снилась, Каринка. Каждую ночь приходила и звала, — бредово хриплю в её уставшие губы.

Кусаю их.

На шею спускаюсь, закрепляя право вета, кому-то кроме меня украшать Змею цветущими засосами.

— И ты пришёл, — усмехается красивая. Изгибает рот, изящно и надменно, но глаза прячет под полотном густых ресниц. Распластав ладони мне на грудь, растирает, как будто огонь из нутра добывает, чтобы согреться, — Что тебе нужно, Тимур? — выворачивает активно и со злостью.

Тактильность налажена, а что мне нужно озвучу позже. Молнию на спине с платья распускаю, стряхиваю вычурную тряпку. Мешает рассматривать, бьётся ли пульс, как у меня неуправляемо или на трезвую голову Каринка притворяется податливой влагой в моих руках.

— Места себе не нахожу без тебя, Каринка. Не ем, не сплю. Устал смертельно, — вскрываю подноготную, но и сам слышу, как ёрничаю, насмехаясь над собой.

Без анализа ебучей хренотени, врезаюсь зубами в прелестно дрогнувший сосок. Змея ногтями рассекает кожу, когда трусы на ней сдвигаю. Сталкиваюсь лицом к лицу со звериным зовом, брать её немедленно тёпленькую.

Это, мать её, Каринка. И, мать её, не в фантазиях.

Пиздец, как зависаю в прострации. Продлись мгновение ты прекрасно.

И я, блять, понимаю, что отдаётся и покорная, заведомо. Утоляет мой аппетит, чтобы попросить. Догадываюсь и о чём попросит. Само собой исполню. Не откажу, ровно так же, как и она мне не отказывает.

Предлагает себя. Как другим предлагала в обмен на услугу. Приемлемая такса, если чувства у моей хладнокровной не вспыхнули.

Грешно так своей любовью распоряжаться. Раскидываться. Пользоваться. Но мы же моралью не обременены, и клятвы наши истлели за ненадобностью. То, что на дохлом сердце печатями закрепилось, теперь срезано и не шрамы вовсе, а криво зарубцевавшийся кусок.