Книга Останусь пеплом на губах..., страница 3 – Анель Ромазова

Он кидает меня грудью на каменные перила, даже не проверив остроту края. Травлю из легких шипение в ответ на его наваленный вес.

Туша, упавшая на меня, весит больше центнера и мне её с себя не скинуть. Уповать не стоит на вмешательство Арса, когда перед выездом мы чудовищно разругались.

Скребу камень, практически ломая о него ногти. Дышать становится невыносимо больно. Он расталкивает мне ноги, оттягивая в сторону полоску белья.

— Я уж испугался, что наткнусь на яйца. А тут такая же тупая пизда, возомнившая, что драть её будут как-то иначе и с уважением, — вытащив руку из-под платья. Давит мне на губы, размазывая красную помаду по щекам и подбородку. Я захлебываюсь экстрактом унижения, но сил моих хватает, лишь на то, чтобы повержено хрипеть, — Запомни, Карина Мятеж, твое место на четвереньках. У ног таких как я. Ты никто и звать тебя никак. Ты живая кукла и служишь для развлечений, — он рявкает мне в затылок.

Принюхивается к страху, источаемому каждой моей вопящей в припадке клеткой, получает удовлетворение. Он питается беспомощностью и наслаждается властью.

Многие из тех, кого лишили шанса бороться. Стоя за чертой насилия, предпочитают молиться. Мне намного милее задыхаться в ненависти, настраивая себя, что позже поквитаюсь с ублюдком.

Предугадав моё намерение, сорвать глотку истошным криком, Проскурин зажимает мне рот. Справляется, не испытывая затруднений, а я перестаю трепыхаться, чтобы избежать дополнительных увечий. Не ломаю ребра о камень, стиснув дыхание внутри своих лёгких.

Высокий каблук надламывается, и я, едва не вывихнув лодыжку, всё же надеюсь не разбить лицо и устоять.

Вопреки опять же, выращиваю внутри себя силу. Мне её даёт доченька. Она ждёт меня дома. Когда я прижму её к себе, то все воспоминания кошмара сотрутся, как их и не было.

Вдавливаю мутный взгляд с застывшими под веками слезами в пустоту и темень. Назло Проскурину не пророню ни капли. Это он захлебнётся в собственной желчи, когда не увидит ни грамма покорности на моём лице.

Он пытается разорвать на мне трусы, но положение у него не самое удобное. Однако с жестокостью кромсает промежность, болью режа чувствительную плоть о полосу эластичной ткани.

— Где твой гонор, Карина Мятеж?! Где, я тебя спрашиваю? Отвечай, — испустив озлобленный рык, терпит фиаско с моим бельём. Бросает с ним возиться, распуская ремень на штанах и оставляя глубокие царапины на ягодицах от пряжки, инкрустированной алмазами.

Ветки деревьев качаются у меня перед глазами, постепенно сливаясь в одну чернильную кляксу. Обрывками вслушиваюсь в мразотные комментарии. Я, мать его, держу себя в спасительной фрустрации, отрицая, каким же гадким будет ощущаться после насилия использованное и осквернённое тело.

— А я смотрю, ты с этикетом не знакома, — насмехается, засовывая в меня пальцы. Кусаю щеку изнутри, глотая металлический привкус, — Хоть бы потекла для приличия, — тон садиста, верящего в свою безнаказанность, но это неотъемлемая догма их существования.

Тварь! Урод!

Выродок сатаны!

Сжимая крепко веки, плюю в него безмолвными ругательствами. Отсчитывая секунды, когда он уже, сука, кончит и слезет с меня. Но он даже не начал, а я уже беспрестанно дыханием через нос сдерживаю рвотные позывы.

Ни на чью помощь не полагаюсь. Свои силы рассчитываю, чтобы их хватило для терпения и не вдаться в истерику, ощущая, как по сухому обдирают стенки влагалища и причиняют неимоверно окрашенные болью грубые толчки.