Книга Останусь пеплом на губах..., страница 2 – Анель Ромазова

Я не стесняюсь своей фигуры. Мне отвратно догадываться, что эти напыщенные толстосумы мысленно натягивают меня на свои члены.

Да, и нелепо будет строить из себя зажатую целочку, после некоторых фактов запятнавших мою биографию клеймом бывшей содержанки.

Проскурин знает кто я. Знает о моём прошлом, поэтому ему ничего не мешает делать подобные омерзительные предложения.

— Не продается тот, кому мало предлагали, так ведь, Карина Мятеж — выдохнув надо мной дым, сгущает табачный смог, выказывая таким образом неуважение.

Тон его явственно отражает, что душевные качества и высокоморальное заявление, для Проскурина — всего лишь попытка продать себя подороже.

— Я уже давно ношу фамилию Лавицкая.

— Это мне ни о чём не говорит.

Меня совершенно не задевает унизительный подтекст купли-продажи моего тела. Я слишком долго в свое время стояла на коленях перед одним таким властителем потерянных душ.

Мной пользовались. Меня ломали. Втаптывали в грязь и обращались с непотребством, сделав из меня суррогат желаний к другой женщине.

Так вот тот, кто меня уничтожал, теперь кормит червей на кладбище. И в этом мире нет ни одного человека, кто станет навещать его могилу и носить цветы, орошенные слезами невосполнимых потерь.

Я желаю Герману Стоцкому до скончания века беспокойно вертеться в гробу. Пусть ему воздастся на том свете за его сына.

Протягиваю Проскурину пустой фужер. Глаза свои держу напротив его. Темно и я не вижу цвета радужек, но имею неудовольствие наблюдать, как его распирает желанием, загнуть меня в рабскую позу через перила и отыметь, минуя сложности с «ухаживанием».

Надо сказать, что он делает мне честь, сдерживая свою животную натуру. Не скажу, по одной причине: Его благоверная болтается по залу, глотая в лошадиных дозах алко и показывая всем пример, как ведут себя неприкасаемые статусные бляди.

— Сверни..те! в трубочку пачку крупных купюр и засунь…те! себе в задницу. Гарантирую, что удовольствие будет незабываемым, — язвлю искромётно, но опрометчиво.

— Клыкастая, значит, — не повышая голоса, ужесточает тон. Кто-то бы прислушался к предупреждению в стальных нотах. Для меня они пустой звук, — Гонор сбавь. Пользуйся случаем, пока я готов платить за поношенную шкуру Стоцкого очень хорошую сумму.

— Потрать эту сумму, своей шкуре на лечение от алкоголизма, — выговариваю агрессивно холодным тоном, не предусмотрев коварства местоположения.

Французские окна выходят вбок. Я старательно выбирала островок уединения, не продумав сколько опасности он в себе таит.

Затрепыхавшись от тревоги, понимаю, что пора найти Лавицкого и ехать домой.

Бегло дергаю плечом, но выглядит брезгливой отмашкой от Проскурина и его поползновений на мою незащищённую кожу.

По ощущениям, он выделяет слизь и там, где трогает, начинает печь до неприятия.

— Вах! Какая чистокровная сука, — восхищение сомнительное.

Аплодисменты слышатся слишком громкими после затишья и тщательно сжатых полутонов голоса.

Я не успеваю шагу ступить. Кровь галлопом ударяет в вены, разносит их стремительно. Разматывает пульс и сносит самообладание.

Проскурин пользуется запрещенным приемом. Вкладывая грубую мужскую силу против женской слабости.

Перехватив под затылком, распространяет в нажатии пальцами дичайшую боль по шее. Ломота мгновенно вскрывает череп.