Книга Останусь пеплом на губах..., страница 115 – Анель Ромазова

— Из -за чего ты бесишься? Зачем убил Германа? Почему позволил Мирону издеваться? Как ты мог смотреть и не вмешаться. Что у тебя за любовь такая? — высыпает одним махом.

Получается в сумбурной анкете я хуярю за последнюю инстанцию карателей зла. Претензия вколачивается молотом в лоб. Допустим не в крайнюю степень опущенный.

Бешусь – это правда. Ярость, как правило с полпинка нахлобучивает, но таковы азы и рефлексы инстинктов выживания. Уничтожай первым, пока не размазали тебя.

С папашей тоже двоякое обстоятельство. С ножницами в глотке его застукал я. Не выдернул бы, он минут десять в конвульсиях корчился. Из сострадания ли, какая теперь разница.

— Застал бы, как ты с Проскуриным трахаешься – придушил рядом. Такая вот любовь, Змея, — не добиваю апломба, что следом пустил бы себе пулю под кадык, — Ай, как нехорошо, с больной головы на…другую больную перекладывать. Сколько их было после меня? Скольких ты, милая, чарами своими оморочила?

Чистой воды харакири над собой проворачиваю, выпытывая как она жила без меня. Лавицкий держался на плаву, стоит прикинуть его извращенные способы, подкладывать Змею ради выгодных контрактов.

Соглашалась ли?

Проглатываю бешенство. Оно как лом, застревает в трахее, раскурочивая острием кишки в грязную кашу.

— Стольких, что ты себе никогда не простишь. Задуши свою ревность, псих! Задуши, пока она тебя не сожрала. У меня никого не было и быть не могло…после…тебя, — колоссально свирепо звучит в хриплом шепоте.

Каринка для острастки еще всматривается, как я меняюсь в лице. По хребту жарит газовой горелкой от её осуждающего возмездия. Кости, как в том крематории, выпекает в серую пыль. Перестаю в точности координаты своего местонахождения различать.

— Рассказывай, блядь, всё…если начала, — держусь на приходе волевых.

Карина морщится. Выравнивает осанку. Козырная дама пик - не меньше. Коллекционная фигурка из стали и брони. Замахивается от меня вырваться, но скверная потуга. Сам же её из своих лап не вырву.

— Мне не в чем исповедоваться, — капитально преображается в холодную и неприступную, — Татуировку сделала для защиты, потому что дошла до края. Мне нравится с тобой спать. Тело любит тебя, но это больное привыкание и долго оно не продлится. В душу даже не помышляй лезть. Сдохла моя душа. Для тебя там нет места. Услышь, пожалуйста, и хватит рвать откровениями. Ты как все они, Север. Как твой отец. Как Арс. Вы хотите взять свое, использовать, подчинить…

Врезаюсь губами в непослушный рот, несущий корявые умозаключения. Тараню влажное жало, цепляю и затаскиваю в себя. Прикусываю умеренно, чтобы змею током коротнуло и она прекратила мести поганые бредни.

Так она меня отторгает, что глотает за милую душу.

Север не щадит поцелуем. Вкладывает больше чувств, чем выдвигал рублеными фразами. Вязко вонзается, откидывая мое сопротивление за ненадобностью. Повелевает под него подладиться, если не растечься на его торсе.

В жизнь бы не использовала такие сравнения, но плавлюсь, становясь жалкой сладкой ватой на пальцах. Его язык упруго атакует, собирая загустевшее удовольствие. Мягко прокатывается по нёбу, а вот губы кусает.

Царапает зубами. Сжимает плоть неосторожно. С ласковым садизмом оттягивает. Я представляю, как ему тяжко не заступать за границу пошлости, но Тимур стискивает железную выдержку в кулак, заодно и меня лишает кислорода. Прижимает неимоверно властно, заявляя тем самым, что обратной тяги не будет.