Книга Останусь пеплом на губах..., страница 116 – Анель Ромазова

Ребрам больно, но я тот еще любитель наступать на гвозди. Иду дальше, расцарапав ему затылок. Наши жаждущие рты сливаются. Оголтелое сумасшествие держаться за него, чтобы не рухнуть в разлом, разверзнувшейся под нами пропасти.

Щекотливая паника растягивает пружину вдоль позвоночника, и я насильно вырываю себя из поцелуя, рождающего разноцветные круги перед глазами. Мелкие перья чего-то радужного падают и сгорают на лету. С обрушающим скрежетом, тормозя крыльями по краям грудной клетки очередная бабочка во мне, пытается оклематься от спячки.

Дергаю ресницами, стряхивая романтичный налет.

Север токсичный.

Он занимает ровно золотую середину между болью и диким удовольствием.

Мы безгранично далеки от нормы и обыденности. Совру, если скажу, что никогда не мечтала, развернуть чертово колесо вспять и не замечать изнанки. Любоваться сквозь розовые очки, видя только хорошее.

Доверия нет, даже к себе. Как-то так.

С Тимуром я уже не одна. Пора бы свыкнуться и принять за главное.

Решаюсь прекратить разнос тонких материй в клочья. Прекратить вести себя, как обделенный и озлобленный подросток, с выраженным максимализмом. Эмоции не затоптать, но пользоваться нужно с умом. В конце концов я не глупая гусыня и голову мне пока что не оттяпали.

Незаметным жестом провожу по шее, проверяя так ли это. Да, голова держится на плечах, но по тяжести соревнуется с чугунным колоколом. Как бы не тянуло, прилечь Тимуру на грудь, но беру себя в руки.

Встаю и подхожу к окну. Громоздкие капли летнего дождя ударяют по подоконнику. Дрожащие струйки ползут, омывая стекло. Неимоверно хочется выскочить на улицу. Поставить лицо к налитым свинцовой серостью тучам. Промокнуть до нитки и подышать чистейшим озоном. Хочется грозы. Хочется, чтобы молния резала горизонт на две части. Гром колотил по крышам, а ураган сносил вывески с домов. Хочется разорвать себе легкие дозой свежего воздуха и первородного крика.

Боюсь мало кто поймет, заяви я о своем существовании вот так.

Остаюсь стоять, олицетворяя эхо, застывшее в больничной палате.

— Зачем утром приходил Давлат? — упираюсь в пластик, разводя пальцы, чтобы по инерции не стиснуть в кулак и не резать ногтями вмятины.

Север пристраивается за спиной, обволакивая в купол плотной энергии. От него вибрирует адреналин. Потребляю фибрами хищное, живое. Изумительно вкусную смесь подкачиваю венами через систему. Он кладет кисти на мои.

Быть приземленной не так уж плохо. Нахер все эти ангельские крылья. Мне нужен щит, чтобы сохранить точку опоры.

Откидываюсь затылком ему на плечо. И никто не запретит слизывать соленый мандариновый вкус с твердого подбородка. Черные рисунки, облепившие корсетом внушительное горло, горьким пеплом чувствуются на рецепторах.

Губами ощущаю, как грохочет его животный пульс и голос хрипло приглушенный сводит с ума. Между нами стирается пространство. Гордо провозгласить себя независимой, совсем нелепое, когда симбиоз очевиден. Мы, мать твою, идеально сходимся, синхронизируется в ритмах одного целого организма. Когда разделяют, тогда кровит.

— Твой муженек хитровыебанный параноик. Дава принес ориентировку на розыск.

Силюсь что-то переспросить, но последняя артерия переплетается в жгут.

У меня холодеют руки. Немеет поясница. Колени безвольно подкашиваются, сталкиваясь с бугром батареи.