Книга Возвращение Синей Бороды, страница 17 – Виктор Пелевин

Замок Тиффож в руинах.

Приближаясь к ним на машине, Голгофский вздрагивает – он замечает деревянную осадную башню, совсем как в своих видениях про бои под Орлеаном. При замке действует выставка средневековых осадных машин («Единственная в Европе», – с гордостью сообщает гид).

Замок не так уж стар, но сохранился даже хуже, чем руины римского Форума. Одно время здесь было футбольное поле. Сейчас серые камни, заросшие цепким кустарником, готовятся к фестивалю «Les Médiévales de Tiffauges» – по развалинам бродят толпы реконструкторов из Европы, наряженных средневековыми латниками.

Среди них – жонглеры и фокусники, музыканты с лютнями и волынками (шотландские инструменты оскорбляют особенно – при Жанне, шепчет наш автор, такого не допустили бы…).

Вездесущий вой волынок вызывает у Голгофского икоту: ему кажется, что временные пласты перемешались, и он вот-вот сойдет с ума. Он уже готов вырвать цеп у одного из реконструкторов и вдарить по пришельцам с острова…

От эксцессов спасает лишь тонкое пение Дхаммарувана в наушниках.

Голгофский вспоминает, что дышать надо вдумчиво. Он отмеряет свои вдохи и выдохи чрезвычайно тщательно, отмечая даже «две маленькие перестройки в начале и конце каждого вдоха».

Следует многостраничное описание коэмергентного внутреннего диалога; примерно через семь страниц «бухой Ельцин с герольдами на английских лошадках и прочий недоапокалипсис» наконец забываются, и волны ума – той самой читты из песенки Дхаммарувана – затихают.

«При остановке внутреннего диалога, – шутит Голгофский, – не погибло ни одного британского волынщика… С другой стороны, погибли они все. Начинаю чувствовать к буддистским практикам вкус…»

Ясно одно – в Тиффоже делать нечего.

Замок Машкуль разрушен еще сильнее. Сохранились только внешние стены донжона и фрагменты башен. Здесь тоже водят туристов, но смотреть особенно не на что – разве что послушать симпатичных хозяев, пытающихся напугать рассказом о Синей Бороде группу непроницаемых чернобородых марокканцев в одинаковых зеркальных очках.

Однако именно в этих руинах Голгофский переживает нечто похожее на обратный катарсис. Бродя возле донжона, он видит дверной проем на высоте второго или третьего этажа. От лестницы, когда-то взбегавшей вверх, не осталось ни следа, но Голгофский узнает похожий на лилию узор кладки возле прямоугольника пустоты на месте двери.

Следует яркий и страшный флэшбэк.

Голгофский видит перед собой эту же каменную лилию, но в дверном проеме рядом – тяжкая дубовая дверь. Перед ней стоит симпатяга Прелати – он одет вычурно и пестро; из его гульфика торчат кокетливые кисточки, а на ногах – длиннейшие штиблеты, кончающиеся пиками из черной кожи (так их описывает сам Голгофский).

Прелати выглядит испуганным. В его руке – зеленоватый бокал с чудовищным содержимым: кисть маленькой руки, глаз и сердце. Голгофский чувствует нарастающий ужас – древний, из темных глубин памяти. Его ощущал когда-то де Рэ.

Дверь медленно открывается. Чем шире просвет, тем больше света попадает в комнату. Голгофский видит большой круг, нарисованный на полу мелом. Внутри – множество ломаных линий. На их пересечениях – глиняные горшки, над которыми курится благовонный дым. Здесь же лежит зарезанный черный петух – это не нужно, понимает Голгофский вместе с Жилем, Франческо перестарался.