Книга Возвращение Синей Бороды, страница 135 – Виктор Пелевин

Джин подхватил овцу, поднял ее перед грудью и гордо понес вперед – сначала к гостиничной конторке, а потом в номер. Положив Дэйзи на кровать, он снял трубку и заказал французское белое вино на льду и икру. Выбор Авраам одобрил – в нем было легкое экзистенциальное скольжение по экспортной гулаговской целине (будто бы донесся даже шелест коньков: loosh! loosh!).

Кроме этого, Джин Уайлдер заказал травы для своей овцы. А следующий кадр оказался таким пронзительным, что у Авраама екнуло в груди.

Джин Уайлдер и овца лежали в кровати. Джин расслабленно курил, и по влажному блеску его глаз было понятно, что между ним и Дэйзи только что случилось именно то, из-за чего на земле до сих пор продолжается жизнь (хоть в данном конкретном случае надеяться на это было трудно).

Джин Уайлдер заговорил, обращаясь к овце.

— Это было невероятно… Никогда даже в самых диких мечтах я не предполагал, что это может быть так…

Из его слов стало ясно, что минуту назад он испытал то самое пиковое переживание, о котором Авраам прочел столько лекций и написал столько страниц. Невозможно было даже придумать пример лучше.

Но ситуация вдруг осложнилась – в гостиничный номер ворвались детективы, с ними оскорбленная жена, и события покатились под откос.

Из следующих кадров, впрочем, было видно, что свет пикового переживания таки озарил жизнь Джина Уайлдера на много дней вперед – как это и должно быть в теории. Показав овцу и Джина за длинным обеденным столом, телевизионная панель куда-то пропала, но Авраам даже не заметил этого – его мысли уже получили новый импульс.

Авраам не помнил точно, кто этот Джин Уайлдер – кажется, какая-то духовная скрепа из Нью-Йорка, чуть ли не из Джексон Хайтс, упомянутых в фильме. Но ясно было, что это свой парень. И хоть действия Джина несколько расширяли представления Авраама о должном, он знал (и нередко говорил на лекциях), что именно так и бывает в истории. Все кошерное приходилось протаскивать лунной ночью сквозь окно Овертона под заливистый собачий лай.

Хрустальный голос под потолком сказал:

— Светская самость зачата и ждет реализации.

Авраам понял, что это правда.

Священный зародыш новой самости жил под его сердцем. И хоть самость эта была переменчивой и хрупкой, как все светское, она уже хотела воплотиться. Сартр учил, вспомнил Авраам, что мы создаем себя через выбор, и наше «я» рождается через действие. Только так…

Он откинулся на спинку дивана, и мучительная гримаса исказила его лицо. Самость рвалась в бытие. Но каким будет ее родовой канал?

Это была странная мысль – почему вдруг родовой канал? Но Авраам тут же сообразил, в чем дело.

Джин Уайлдер говорил своей овечке какие-то глупые нежности про их гостиничную комнату в виде буквы L… Видимо, это и вызвало причудливую ассоциацию: латинская L похожа на изогнутый канал (упаси бог, впрочем, рождаться через такой сапог)… Джин сказал, что не забудет эту L никогда. Как мало он знал про вечность, подумал Авраам – самонадеян, как все художники.

Но не в этом ли неведении и заключалось когда-то счастье человека? И если мы променяли на яблоки и алфавит этот незыблемый рай настоящего, не в него ли мы возвращаемся через реализацию мгновенной самости?

Надо будет добавить эту мысль в конспект, подумал Авраам, когда… когда… в общем, когда сложится. А сейчас случится главное, и все прочее можно пока забыть.