Книга Агент: Ошибка 1999, страница 36 – Денис Вафин

Вышел.

Чертаново в час дня было мокрым и серым. У остановки бензиновая плёнка, троллейбусные провода гудели тонко, как зуммер на АТС. Антон сел у окна. Талон сунул в карман. За стеклом поплыли панельные дома, ларьки, гастроном, женщина с ребёнком у подъезда, мужик в трениках с мусорным ведром. Нормальная жизнь. Троллейбус подошёл не сразу; расписание на жёлтом столбе обещало одно, часы — другое, и в Москве это считалось порядком вещей.

Синий прямоугольник молчал уже почти привычно. Антон поймал себя на том, что проверяет его как шум в серверной: сначала слышишь каждый вентилятор, потом пугаешься только тишины. Контролёрша проверила талон и пошла дальше, а бабка с клетчатой тележкой начала объяснять соседке, что новый премьер хоть и молодой, но серьёзный. Политика ехала рядом, как запах мокрой куртки: отделаться нельзя, вслушиваться бессмысленно. Информация входила, не обрабатывалась, оседала где-то сбоку — как запись, которую потом, может быть, кто-нибудь прочитает.

Антон и не знал, сколько всего вокруг проходит через него именно так — мимо, краем, без разрешения. И после ночи с Агентом это уже не казалось безопасным.

На прямом участке троллейбус перестал раскачиваться. Антон закрыл глаза на секунду. За веками прямоугольник был на месте. Синий. Пустой. Ждущий. Открыл — и ничего не изменилось, только за стеклом деревья уже пошли сплошной полосой, без рывков и без поворотов.

На Чертановской стало только хуже: разовый билет за четыре рубля, тонкий, с магнитной полосой; турникет толкнул в бедро, станция загудела знакомо, подземно.

Эскалатор вниз. Длинный, советский, с резиновыми поручнями, которые двигались чуть быстрее ступенек, и ладонь медленно уползала вперёд, если не перехватывать. Антон положил руку — и пальцы начали считать.

Не ступеньки — ребристые линии на поручне, те канавки, которые проходят под ладонью одна за другой, равномерно, как тактовый сигнал. Одна. Две. Три. На тринадцатой Антон заметил, что считает. Попытался остановиться. Четырнадцать. Пятнадцать. Не получилось. Тело в режиме: пальцы двигаются, мозг послушно нумерует движения, и Антон ничего не может с этим сделать, потому что это не привычка, а рефлекс, а рефлексы не отключаются по запросу. Он читал когда-то, что навязчивый счёт — это способ мозга справляться с тревогой. Возможно. Или просто привычка человека, который почти всю жизнь считает всё подряд: байты, пакеты, строки кода, ступеньки до подвала типографии — семнадцать штук, — и теперь уже не может перестать.

Двадцать. Двадцать один.

Запах бензина и махорки. Сарай под Барнаулом, восемьдесят шестой год, доски в щелях, полоска света на масляном полу. Большие ладони дяди Рината, тёмные, в мазуте, с обломанными ногтями, обхватывают Антоновы детские руки, кладут на корпус карбюратора. Железо тёплое, вибрирует под пальцами, и вибрация идёт по рукам вверх, в плечи, в грудь. «Понимаешь, Антошка, — голос негромкий, с алтайским растяжением на гласных, спокойный, как голос человека, который привык разговаривать с машинами больше, чем с людьми, — мотор — штука, которая не врёт. Если внимательно слушать. Трещинка на свече — свеча просит замены. А вот этот свист — не мотор свистит, это воздух просачивается мимо прокладки. Слушай. И не лей воду на карбюратор».