Книга Агент: Ошибка 1999, страница 124 – Денис Вафин

Тело отозвалось: плечи опустились, челюсть разжалась, дыхание стало длиннее. Руки перестали трястись. Не сразу, постепенно. Рефлекс. Горячее значит укрытие. Горячее значит можно не бежать. Горячее значит кто-то дал.

Антон посмотрел на свои руки. Грязные, с обломанными ногтями, с чёрной крошкой под ногтем большого пальца (от ластика, въевшаяся ещё на радиорынке, в конце ноября). Руки тряслись фоново, мелкий тремор, которого не было в сентябре, не было в октябре, не было даже в ноябре после катастрофы. Новый тремор, постоянный, как помеха на линии. Тело подавало сигналы, которые Антон не запрашивал и не мог отключить.

Температура. низкая. Тепло.

Агент. Три слова. Фаза шестая: телеграфный режим. В декабре тело Антона стало слишком слабым для нормальной связи; каждый синий прямоугольник стоил энергии и тупой головной боли, которая приходила через полчаса. Агент экономил: существительное, точка, существительное. Транс — пять минут максимум, потом кровь из носа и провал. В сентябре он заливал Антона адреналином. Сейчас тело тащило двоих и уже не справлялось.

Тимур сел обратно на стул. Глядел на Антона. Спокойно, без вопросов, без интереса к истории, которую Антон мог бы рассказать. Так смотрят на друга, который пришёл и сел, и этого достаточно.

— Расскажешь, когда захочешь, — сказал Тимур. — Не торопись. Завтра тоже будет.

Разрешение не рассказывать. Антон принял его молча. Другие спрашивали. На вокзале, в интернет-кафе, случайный знакомый, у которого ночевал две ночи назад: «Что случилось? От кого бежишь? Что натворил?» Вопросы, за которыми стоял не интерес, а тревога: не принесёт ли беглец свои проблемы к моему порогу. Тимур не спрашивал. Тимур отдал матрас. Стул себе.

Матрас был жёсткий, одеяло кололось, но после вокзалов и подъездов это был рай.

Антон смотрел на Тимура и думал: почему. Что в нём такого, что он прячет чужого человека в комнате, где одна кружка, одна тарелка и одна ложка. У него не было лишнего. Ни метра, ни рубля, ни часа. И всё равно кружку он отдал Антону, сам пил из кастрюли, матрас постелил Антону. И одеяло штопал сам, это видно по стежкам — неровные, крупные, мужские.

Антон пришёл к общаге два часа назад. Знал только, что Тимур живёт на четвёртом этаже, — из старого разговора на сисопке. Антон запомнил. Агент — тоже.

Вход: двор. Вахта: один. Спит.

Антон обошёл двор, нашёл чёрный ход. Закрыто. У забора висел таксофон. С него Антон скинул Тимуру на пейджер короткое сообщение. Через пять минут Тимур вышел. Увидел Антона — кивнул. Жест: за мной.

Провёл мимо спящего вахтёра и молча довёл до комнаты. От вахты до двери — ни одного слова. Тишина между ними была не пустой, а плотной.

Сисопка. Октябрь. Тимур за столом, говорит про мать: «Операция в четверг. Я сюда, деньги в понедельник выслать». У Антона тогда сжалось что-то внутри: он не говорил с матерью три недели. А сейчас сколько? Последний разговор — ещё в сентябре. С тех пор он только откладывал. Даже в голове не доходил до первого гудка.

Обрыв. Антон глушил мысль, как глушат процесс в диспетчере задач. Не сейчас. Не здесь. Потом.

— Мать выписали, — сказал Тимур. Не в ответ. Просто сказал, потому что хотел. — Слабая ещё, но дома. Братишка следит. Звонил мне в понедельник, всё нормально.