Книга Остров душ, страница 132 – Пьерджорджо Пуликси

— Господи Иисусе. Ты лажаешь, – сказала она себе, перечеркивая все.

Маленькая девочка уже давно должна была быть в мире снов, но вместо этого она все еще бодрствовала, играя в видеоигру на своем мобильном телефоне, ожидая маму на большой кровати. Сара тоже страдала от этого расследования, проводя слишком много времени с бабушкой и дедушкой, ужинала и ложилась спать не в то время, когда следовало бы маленькой девочке с мамой – с «дисфункциональной матерью», как утверждал бывший муж Мары. В ту ночь роли поменялись: именно Раис попросила дочь спать вместе, потому что из-за всего темного и грязного, что она видела в эти дни, ей нужно было снова поверить, что невинность и добро все еще существуют в мире, населенном такими подонками, как Мелис и его последователи. Более того: она чувствовала потребность физически обнять эту чистоту, поцеловать ее, почувствовать ее запах и вкус.

Мара смыла макияж, почистила зубы и наконец пошла к дочери. Выключив свет, сжала ее плечи так, будто уходила из ее жизни.

— Тебе грустно, мама?

— Нет. А почему ты спрашиваешь?

— Потому что, когда ты меня так обнимаешь, тебе обычно грустно.

Ее дочь была устроена так: одной фразы достаточно, чтобы Мара была нокаутирована.

— Ну… Да, мне немного грустно.

— Почему?

— Много причин. Потому что я редко вижу тебя, потому что работа тяжелая… Много всего, Сара.

— Когда мне грустно, я ем пиццу, и все в порядке.

— Я знаю, любовь моя.

— Может быть, тебе надо есть больше пиццы?

Мара улыбнулась:

— Может быть, дорогая. Но, в отличие от тебя, если мама съест немного больше пиццы, чем обычно, ее лицо начнет походить на каравай, понимаешь? И ей станет еще грустнее, потому что люди станут принимать ее за бегемота с пистолетом. Ты этого хочешь? Жопастую сумасшедшую мамочку?

Сара расхохоталась:

— У меня есть еще один секрет, как избавиться от грусти.

— Какой?

— Я обниму тебя, а потом вот так потрогаю твой живот. – Девочка хихикнула, пытаясь пощекотать Мару. – Мама, могу я тебе кое-что сказать?

— Ну-ка…

— Ты такая глупенькая…

— Спасибо, дорогая. Только тебя в этом хоре не хватало, – поддразнила женщина, улыбаясь с закрытыми глазами. – Я в курсе, милая.

— Спокойной ночи.

— И тебе.

Почувствовав, что погружается в сон, Мара поняла, что никогда не спрашивала Еву о ее личной жизни. «Интересно, есть ли у нее дети и замужем ли она? – подумала она. – Потому что если у нее их нет, кто знает, как ей удается выносить всю эту тьму в одиночку…»

Когда Маурицио Ниедду закончил раскладывать фотографии и зажег свечи, он выключил электричество и наполнил ванну горячей водой. Отражение в зеркале показало ему человека, преждевременно состарившегося, это было видно даже в щадящем тусклом свете свечей. Он почувствовал прилив жалости к себе, который исчез так же быстро, как и появился. Ниедду разделся и, аккуратно свернув одежду, положил ее на туалетный столик. Глядя на окружающие его фотографии, он задавался вопросом, когда это началось.

«Ты заразился в восемьдесять шестом. С тех пор как увидел деву у колодца Матцанни… Ты пытался не обращать на нее внимания, идти вперед, но она так и не ушла», – подумал он.

Она. Тьма. Та, что сгущается внутри день за днем, растет, молчаливая и жадная, как опухоль.

Комиссар улыбнулся, потому что в этой ситуации была какая-то ирония. Он был убежден, что тьма действует по-разному в зависимости от людей, в которых она вползает, но – прежде всего – в зависимости от профессий, которые они имеют, а полицейские стоят на вершине пирамиды самых рискованных профессий. Вот что его смешило: тот факт, что ему оставалось немного до пенсии, что ему удавалось держать ее в узде все эти годы; он даже добился перевода туда, в Карбонию, город определенно более мирный, чем Кальяри, город, где никогда ничего не случалось. Он как будто хотел уйти от нее, чтобы она его не нашла. Но вместо этого…