Книга Последний круиз писателя, страница 11 – Пьерджорджо Пуликси

Грета улыбнулась. Патрисия тоже была к ней очень привязана и часто приносила ей кусочки торта или какое-нибудь другое лакомство.

— Мне это кажется отличной идеей, — сказала она, окинув его взглядом. — Ты еще слишком молод, чтобы становиться таким, как я.

— Кто знает. Если дела в книжном магазине и дальше так пойдут, сдается мне, что я составлю тебе компанию.

Грета усмехнулась. Она поднялась на отекшие ноги и положила книгу и котят в тележку.

— Ты должен быть более оптимистичным и улыбаться почаще, коллега. И знаешь, к совету бродяжки стоит прислушаться вдвойне.

— Я попробую.

— «Не пробуй, а делай!» Моя мама все время так говорила, — заключила бездомная, удаляясь и толкая перед собой разболтанную тележку. Марцио Монтекристо несколько секунд смотрел ей в спину, пока она брела по историческому центру города. Кошатница напомнила ему мать, и он почувствовал, как сжалось сердце.

— Еще бы найти в себе силы улыбаться, старушка моя, — прошептал книготорговец, направляясь к парикмахеру.

Пока собравшиеся открывали свои ежедневники и ноутбуки, Аристид быстро окинул взглядом их лица. И подумал без малейшего раскаяния, что все они были пиявками. Без его книг, он прекрасно это знал, их заученным улыбкам и ухоженным ручкам было бы нечего здесь делать. Многие, вероятно, оказались бы на улице. И все же, несмотря на плохо скрываемое пренебрежение его детективами, которые они считали посредственными и неправдоподобными, все они паразитировали на его успехе.

Галеаццо глубоко вздохнул и позволил раздражению внутри подняться, словно оно питало его решительность.

Первым, кто прочувствовал на себе тяжесть его взгляда, был Джанроберто Польпичелла, сидевший по другую сторону стола. Польпичелла был основателем и владельцем одноименного издательства, которое за последние тридцать пять лет прославилось именно благодаря детективам Аристида. Он был ровесником Галеаццо, но носил молодежную обтягивающую одежду, словно боялся старости больше всего на свете. Он красил и укладывал волосы настолько безупречно, что никто бы не догадался о трех пересадках волос, которые он делал в Швейцарии, а его белоснежная винировая улыбка могла бы дать фору любому голливудскому актеру. Польпичелла загорал в солярии и благодаря спортзалу и чудодейственному «Оземпику» обладал завидной фигурой, которой втайне гордился. Конечно, у него не было таланта в издательском деле, но удача ему улыбнулась: он заключил контракт с нужным автором в нужный момент.

Аристид обвел взглядом гигантские постеры, развешанные по стенам: винтажные обложки его романов с главным персонажем серии — Брицци. Каждая новая книга своим успехом превосходила предыдущую: «Брицци: в сговоре с дьяволом», «Могила для Брицци», «Месть Брицци», «Нет прощения Брицци», «Женщины Брицци» и многие другие. Известные романы, каждый из которых — бестселлер. «И все же, — подумал Аристид, — Польпичелла допустил ошибку, рассуждая больше как промышленник, чем как издатель, и не обладая ни интуицией, ни компетентностью настоящего предпринимателя».

Рядом с хозяином дома сидела Далила Моро, его жена, итальянка швейцарского происхождения, которая в свои шестьдесят выглядела минимум лет на десять моложе. В отличие от мужа, она ни разу не польстилась на посулы эстетической хирургии и сохранила холодную элегантность. Она напоминала Галеаццо молодую Катрин Денев, несмотря на то что взгляд ее всегда был подернут печалью. Тонким умом и твердой рукой она вела коммерческую часть издательского дома, выводя баланс и прибыль на все более высокий уровень. Аристид подозревал, что она не прочла ни одного из его романов, но это было неважно: ее профессионализм был залогом успеха серии. Он также знал, что Далила тащила на себе груз таких ветвистых рогов, что это становилось почти смешным: Польпичелла систематически изменял ей со случайными любовницами. Но она, кажется, это терпела. Возможно, из-за удобства, или уже просто смирилась. Несмотря на их семейные взлеты и падения, в работе они оставались едины: Польпичелла был лицом предприятия, а Далила — его мозгом. Спокойное выражение женщины служило безупречной маской, лишь глаза выдавали страдание, заметное только тому, кто смотрел на нее с должным вниманием.