Книга Гений столичного сыска, страница 87 – Евгений Сухов

— Скажите, Ульяна Федотовна, – подчеркнуто вежливо обратился к ней судебный следователь, – а в ту ночь, двадцать восьмого августа, вы что делали?

— Спа-а‑ла-а, – протянула Ульяна удивленно.

— И ничего не видели?

— А чего я могу видеть, коли глаза закрыты? – еще больше удивилась девушка

— Резонно, – заметил Воловцов. – А когда проснулись?

— А когда проснулась, то пожар во флигеле уже потушили, – ответила Ульяна.

— А что вы делали дальше? – поинтересовался Иван Федорович.

— Оделась и вышла во двор, – последовал ответ.

— Тогда вы и нашли один из футляров?

— Это коробочку? – посмотрела на судебного следователя дочь медника. – Нет. Коробочку я нашла позже.

— Когда?

— Когда все уехали и господин Тальский приказал все мелкие вещи из флигеля в дом снести.

— А что ж вы не отдали коробочку Константину Леопольдовичу? – слегка приподнял брови Воловцов. – Ее ведь, наверное, просто потеряли при выносе вещей из флигеля.

— Так она ж пустая была… – виновато ответила Ульяна и вопросительно посмотрела на судебного следователя.

— Ну да, можно было подумать, что пустую коробочку попросту выбросили, – ответил на ее взгляд Иван Федорович. Похоже, что девица не врала. – А скажите, Ульяна Федотовна, собаки у вас во дворе какие – сердитые и злые или ленивые и спокойные? – вдруг спросил Воловцов и, не удержавшись, кинул быстрый взгляд на Алексея Карпухина, по лицу которого пробежала тень. Он заметно напрягся, ожидая, что ответит сестра.

— Ну, своих-то они не трогают, а вот если кто чужой во двор зайдет, то лают. Даже покусать могут.

Услышав ответ Ульяны, Алексей мельком глянул на Воловцова, пытаясь определить, как к этим словам отнесется судебный следователь. Ведь сам он, Алексей Карпухин, говорил про собак совершенно обратное. Его отец тоже утверждал, что собаки во дворе старые и ленивые. Но Иван Федорович, казалось, особого значения ответу Ульяны не придал. Хотя на самом деле было совершенно иначе…

— Благодарю, – произнес он, обращаясь к Ульяне. – Вы можете идти по своим делам. Если они у вас, конечно, имеются, – добавил с легкой доброжелательной улыбкой Иван Федорович и обернулся к помощнику пристава Голубицкому: – Продолжайте досмотр квартиры. А мы пока побеседуем… с вами, Елизавета Ильинична. – Воловцов посмотрел на супругу Федота Никифоровича: – Не возражаете?

Елизавета Ильинична Карпухина не возражала. Вернее, на вопрос судебного следователя она не ответила, лишь неопределенно пожала плечами. Что за возражение принять было никак нельзя.

Разговор с женой медника был коротким…

Двадцать восьмого августа она проснулась под утро, когда во дворе стало шумно, поскольку прибыла пожарная команда с ручными пожарными машинами и бочками и занялась тушением пожара во флигеле. Муж и сын были уже на ногах.

— А ночью кто-нибудь выходил из квартиры? – для проформы задал вопрос Воловцов, хотя загодя знал ответ. И он не ошибся: Елизавета Ильинична заученно ответила, что никто до того момента, пока Федот Никифорович не пошел на двор и не обнаружил пожар во флигеле, из квартиры не выходил.

— И не заходил, стало быть, – скорее сам для себя сказал Иван Федорович и, уверившись, что Елизавета Карпухина, как и Федот Никифорович, знает о преступлении сына, бросил быстрый взгляд на Алексея Карпухина. На этот раз он не был спокойным и даже равнодушным, как на первом допросе, когда он полагал, что если Константина Тальского взяли под стражу, то все уже позади и ему бояться нечего. Сын медника стоял бледный, бессильно прислонившись к стенке (не держали ноги?), и часто сглатывал слюну. По опыту Воловцов знал, что подозреваемого в таком состоянии надлежит дожимать: он весьма близок к тому, чтобы начать давать признательные показания. К тому же картина преступления в голове у Ивана Федоровича к этому времени уже вполне сложилась.