Книга Гений столичного сыска, страница 34 – Евгений Сухов

Шутка ли: только свидетельских показаний более восьмидесяти! Плюс показания обвиняемого, медицинские заключения, заключения экспертов и прочие бумаги, обычно присутствующие в подобного рода делах. И еще – а это неприятно поразило Ивана Федоровича – в деле наличествовало обилие явно ненужного материала, часто в виде слухов и сплетен, загромождающего и отвлекающего от имеющихся фактов и чаще всего выставляющего обвиняемого, да и всех прочих участников произошедшей драмы, в негативном свете.

Конечно, судебный следователь Сусальский постарался и провел предварительное следствие досконально и скрупулезно.

Обвиняемый в двойном убийстве и поджоге Константин Тальский был придавлен тщательно собранными уликами так, что не поверить в его причастность если не разумом, то сердцем было нельзя. Все указывало на то, что именно Тальский-младший повинен в убийстве генеральши Безобразовой и ее горничной и последующем поджоге дома. Возможно, так оно и было. Усугубляло положение Константина Тальского еще и то, что он сам не единожды пытался разными намеками и измышлениями в своих показаниях увести следствие в сторону. Так, он заявил о любовной связи горничной Сенчиной с неким фельдфебелем Прохоренко и ненавязчиво, как бы между прочим подводил дознавателей к мысли, что фельдфебель вполне мог знать, что и где находится во флигеле и где искать у генеральши Безобразовой деньги и ценные бумаги.

А что?

Совершенное преступление могли замыслить они оба – Сенчина и Прохоренко. В ночь на двадцать восьмое августа Сенчина могла тайно впустить его ночью во флигель. Прохоренко сделал свое черное дело, то есть убил генеральшу и ограбил ее. После чего решил покончить и с Сенчиной как со свидетельницей преступления. Или – чтобы с ней не делиться. Такое тоже случается. После чего преспокойно покинул флигель, выйдя через дверь черного входа. Злые собаки во дворе дома на фельдфебеля не лаяли, поскольку знали его: к Сенчиной он ходил открыто и не единожды пивал у нее в девичьей чай с бубликами.

Такая версия была проверена следствием. Оказалось, что фельдфебель Прохоренко в ночь на двадцать восьмое августа был суточным дежурным по батальону, заступив на дежурство в двенадцать часов пополудни двадцать седьмого августа и сменившись в двенадцать часов пополудни двадцать восьмого августа. То есть имел полное алиби.

Еще Константин Тальский утверждал, что двадцать восьмого августа, ночью, от крыльца флигеля, где квартировала его тетушка, в сторону Рыбацкой слободы отъехала тройка. Однако следствием было установлено, что ни вечером двадцать седьмого августа, ни в ночь на двадцать восьмое августа, ни рано утром того же дня никаких троек по улице Владимирской не проезжало, чему свидетелями были трое человек.

Имелось в протоколах допросов Тальского-младшего и утверждение, что у Платониды Евграфовны имелся некий должник, которому она уже довольно давно ссудила под проценты немалые деньги. Этого господина, фамилию которого он не помнит, генеральша Безобразова крайне опасалась. И всегда, когда он к ней приходил, посылала за городовым, чтобы тот побыл в девичьей комнате, покуда должник не уйдет.

Делать нечего: стали опрашивать всех должников Платониды Евграфовны. Благо старушка была доскональной и записывала своих должников в специальную тетрадочку, где у нее значились и номера выигрышных и процентных билетов. Однако самый крупный ее должник вернул все деньги с процентами еще в начале двадцатых чисел августа, а у остальных опять-таки оказалось твердое алиби.