Книга Влюбленный злодей, страница 34 – Евгений Сухов

Написав это послание, я вызвал в нумер служащего гостиницы и велел отнести письмо на почту. Признаться, я знал о мягком характере Ильи Федоровича Найтенштерна, практически не умеющего отказывать в просьбах своим знакомым. Как знал и о том, что ведущий психографолог Российской империи весьма тяжел на подъем и крепко не жалует всякого рода переезды и перемену мест. Поэтому я нарочно поиграл в письме на его человеколюбивых чувствах и сделал акцент на том, что от него зависит судьба человека, уже взятого под стражу. Для того, чтобы полностью исключить всякий возможный повод для его отказа приехать в Нижний.

Сам же я покуда не мог дать определенного ответа на вопрос: виновен ли отставной поручик Скарабеев в том, в чем его обвиняют. Или все-таки нет? Смущало меня другое: отсутствие мотива для всего того, что он «совершил». То есть того, что приписывается ему следствием.

Если это месть, то за что Скарабеев мог так ополчиться на все семейство Борковских, которое к нему хорошо относилось и хорошо его принимало? За что он мог мстить юной Юлии Александровне? Причины решительно не находились…

Может, мотив – это злоба, цель которой отнять у людей душевное спокойствие, лишить их сна, заставить жить бедой. Что само по себе уже серьезное наказание. Но я опять не видел ее источников.

Может, Скарабеев завидовал тому, что поручик Депрейс был особенно хорошо принимаем в доме Борковских и считался едва ли не женихом Юлии? Однако, по словам Скарабеева, к Юлии он не испытывал абсолютно никаких чувств. И завидовать, собственно, было нечему. А вот страдать от того, что другой пребывает в радости, гению зла вполне возможно…

А может, дело в том, что все сказанное мне на допросе Скарабеевым, – ложь и игра его разума? Может, он искусно притворяется и подыгрывает? Ведь долгое сидение в одиночных камерах приводит не только к прозрению и пониманию причин произошедшего, но и изощряет преступный ум, шлифует его едва ли не до совершенства.

Графиня Амалия Романовна Борковская приняла меня в просторной гостиной. Это была женщина не старше тридцати пяти лет, образованная, весьма прехорошенькая. Как только я ее увидел, тотчас вспомнил слова Скарабеева, который сказал, что был бы не прочь приволокнуться за ней. Где-то я его понимал. В этом своем откровенном желании отставной поручик вряд ли остался бы в единственном числе. Бархатный грудной голос, изящность движений, женственность и безупречный вкус, сказывающийся во всем, что бы она ни делала и как бы ни поступала, было сродни совершенству, не оставшемуся без внимания даже самого пресыщенного мужчины.

Извинившись за нежданный визит и представившись, я объявил о цели своего посещения и попросил у Амалии Романовны разрешения задать ей несколько вопросов.

— Задавайте, – великодушно разрешила она, усаживаясь в кресло и пригласив меня присесть напротив.

— Благодарю вас, – произнес я. – Вы помните то злополучное утро двадцать девятого июля?

— Конечно, – ответила Амалия Романовна, помрачнев лицом и нервически содрогнувшись. Верно, за прошедшие месяцы после нападения на ее дочь «этого мерзкого человека», как называли в доме Борковских Скарабеева, графине так и не удалось успокоиться. – Разве это можно забыть?

— Могу я вас попросить рассказать о событиях того утра? – попросил я, доставая памятную книжку и карандаш и приготовляясь делать записи.