Книга Влюбленный злодей, страница 33 – Евгений Сухов

— Когда случилось это «потом»? – не преминул я воспользоваться возникшей паузой.

— Когда мне предъявили обвинение еще и в надругательстве над Юлией Борковской, – просто и без обиняков ответил Виталий Скарабеев. – Будто бы я ночью проник в ее комнату по веревочной лестнице, повалил ее на пол, избил, изрезал ножиком ноги и бедра и намеревался совершить акт полового надругательства. И только, мол, горничная, когда стала стучаться в дверь, спугнула меня, и я убежал так же, как и пришел, – через окно… – Виталий Ильич криво усмехнулся: – Это ведь все с ее, Юлии Александровны, слов записано. Кроме нее, в той комнате меня никто не видел. И когда ворвалась горничная, будто бы сломав дверной запор, то в комнате кроме своей барыни она никого не увидела…

— То есть ничего этого, в чем вас обвиняют, вы не совершали? – приготовился я записывать. И записал: «Нет, не совершал».

Виталий Ильич поднялся с нар, подошел к рукомойнику, плеснул себе в лицо пригоршню воды, после чего вернулся на свое место.

— Так вот, – продолжил Скарабеев, – я изменил свое мнение относительно поручика Депрейса и стал думать, что это все подстроила сама Юлия. Причины, чтобы отомстить мне, у нее имелись: я привел сравнение ее с матерью не в пользу Юлии, а главное, – не возымел к ней чувств, каковые она от меня ожидала. Для девушки это, наверное, очень обидно и даже оскорбительно. Так что я ее, получается, обидел дважды…

— Не думаю, чтобы эта юная девушка столь нагло и изобретательно могла бы… – хотел было я возразить отставному поручику, но тот не дал мне договорить и резко продолжил:

— Я тоже теперь так не думаю. Вернее, я не столь категоричен, как ранее. И не хочу ни на кого указывать и подозревать. Поскольку могу ошибиться, равно как ошибаются и на мой счет.

Я поднял взгляд на Виталия Ильича и увидел в его глазах горе. В словах отставного поручика укрывалась правда. У людей, свойственных к аналитическому мышлению, волею случая оказавшихся в каземате, вполне достаточно времени, чтобы все обдумать и понять, почему столь жестоко обошлась с ними судьба. Нередко такое чувство называют прозрением.

* * *

«Милостивый государь Илья Федорович!

Не стану ходить вокруг да около и сразу сообщу, что имею к Вам дело весьма значимое и важное, к которому изъявил интерес сам Государь Император.

Здесь, в Нижнем Новгороде, в написании угрожающих и клеветнических писем обвиняется человек, который, по его утверждению, их не писал. Писем таковых более десятка, так что материала для психографологических изысканий более чем достаточно. Вопрос же мой заключается в следующем: не соизволите ли Вы, Илья Федорович, приехать в Нижний Новгород и дать свое научное заключение ведущего российского эксперта-психографолога по поводу вышеозначенных писем? Ибо если эти письма писал человек, который обвиняется в их авторстве, – пусть он и далее несет положенное ему по закону наказание. Но ежели автор этих гнусных писем не он, то, возможно, он не виновен и в остальных предъявляемых ему обвинениях, которые он также решительно отрицает. Сие несомненно и единственно означает, что судьба этого человека, уже находящегося под стражею, с этого момента полностью находится в Ваших руках.

Вы уже не единожды помогали судебным следователям Московской судебной палаты и лично мне в проведении психографологических экспертиз и тем самым в отыскании преступника. Помогите и теперь, когда решается судьба, возможно, невиновного человека.

Глубоко уважающий Вас,

Иван Воловцов.»