Книга Тайна старого саквояжа, страница 23 – Евгений Сухов

— А вы не заметили, когда провожали Попова до реки, он был спокоен или, может быть, нервничал? Может, он что-то вам говорил? — все же задал такой вопрос Александр Александрович.

— Все было как обычно, — ответил управляющий. — Он не нервничал, ничего не говорил. Мы попрощались, и он уехал.

— А кто его отвез, что за лодочник?

— Его имя Яким. А больше я о нем ничего не знаю…

— Что ж, — подвел черту под разговором обер-полицмейстер. — На этом, пожалуй, мы и закончим.

— Я могу идти? — поднялся с места управляющий.

— Да, можете, — ответил Александр Александрович и приметил крохотные капельки пота на верхней губе Козицкого.

Власовский, похоже, и правда видел насквозь и еще на три аршина в землю, как говорили о нем зловреды и недоброжелатели. Впрочем, лето нынче началось рано и развивалось бурно, будто бы сорвалось с цепи: несмотря на вечер, погода оставалась жаркой и душной. Да еще беседа с полицейским, состоявшаяся не по собственной воле, что само по себе не содействует успокоенности организма, даже, напротив, невольно приводит к волнению и способствует потовыделению. Из-за этих двух факторов, а вовсе не из-за лжи или сокрытии правды могли выступить капельки пота на губе управляющего. Так что какие-либо выводы делать преждевременно. Но проверить господина Козицкого «на вшивость» стоит…

Первая декада июня 1896 года

Исправник Рязанского уезда надворный советник Павел Ильич Уфимцев получил депешу от московского обер-полицмейстера Власовского вечером третьего июня. Прочел. Потом перечитал еще раз — более основательно и медленно.

Александр Александрович просил Уфимцева помочь в выяснении личности Самсона Козицкого в связи с пропажей главноуправляющего имениями графа Виельгорского Попова.

«Делать мне боле нечего, как московский полиции помогать», — так поначалу подумал Павел Ильич, что было обычным брюзжанием человека в летах: Уфимцеву на днях должно было стукнуть шестьдесят восемь. Конечно, в его возрасте можно было уже находиться в отставке, причем с полным пенсионом за более чем тридцатипятилетнюю выслугу лет, но стариканом Павел Ильич был еще бодрым и весьма деятельным, могущим заткнуть за пояс иных прочих уездных исправников, моложе его вдвое, равно как и становых приставов, спящих и видевших себя на его месте.

Кроме того, немаловажное значение имел опыт — штука не сравнимая ни с чем, даже с юридическими университетскими знаниями. Годов десять-пятнадцать назад надворного советника Уфимцева не единожды приглашали перебраться в Рязань и занять должность помощника полицмейстера, однако Павел Ильич завсегда отнекивался. Конечно, занять такую должность, да еще в губернском городе совсем недалеко от Москвы, значило сделать существенный шаг по карьерной лестнице, но Уфимцева это прельщало мало. В своем уезде он был единоличным начальником, а там, в Рязани, ему надлежало быть только помощником начальника. Да еще над этим начальником других начальников — уйма! Кроме того, он знал в своем уезде всех волостных старшин, всех сотских и десятских, не говоря уже об урядниках и становых приставах, которые находились у него в непосредственном подчинении. Не зря говорят, что лучше быть первым на деревне, нежели незнамо каким в городе. Слава богу, приглашения на должность помощника рязанского полицмейстера прекратились (очевидно, Павла Ильича по возрасту уже перестали считать перспективным), ибо всякий раз Уфимцеву было неловко отказывать, как будто он делал какое-то бестактное дело или бессовестно врал. А врать уездный исправник не умел, да и не любил. Ибо опасался угодить в неловкую ситуацию, а то и запутаться, что не однажды с ним случалось по молодости лет, когда одновременно ухаживал за двумя, а то и за тремя дамами. Особенно неловко получается, когда называешь ее другим именем. Вот и приходится тогда краснеть и оправдываться.