Онлайн книга «Отстойник душ»
|
Он напросился на разговор с Балахной. Подручные с подозрением смотрели на новенького — но он был очень настойчив! И даже добился, чтобы местный «иван» на время отослал остальных сокамерников подальше от себя. Далее, рассказав авторитету несколько пошлых дореволюционных анекдотов, которые только сегодня услышал от Афони, Юра вкрадчиво поинтересовался, а не знает ли его собеседник, кто именно сажал его в тюрьму все последние разы? — Тут к бабке не ходи… Полиция! — Нет, бабки обычно знают больше. А какая именно полиция, какого уезда, города? — Сыскная — какая. Нашинская, московская. Кошко, вражина, будь он неладен! Бурлак почувствовал, что рыба вот-вот заглотит его наживку: — Кошко отдельными делами почти и не занимается. Но я тебе скажу, кто именно из его архаровцев[85] тебя сюда упек, хочешь послушать? — А то! — Двуреченский Викентий Саввич! Чиновник для поручений при Кошко. Слышал о таком? — Что-то вроде слыхал. Сущий черт? — Сущий! — с удовольствием подтвердил Юра. — Как только таких земля носит?! Балахна принялся ходить взад-вперед: — Если б встретил его — убил бы на месте! Он мне десять лет жизни должен! Эх. Только где его я сейчас сыщу. — А я знаю где! — Ну?! — Двуреченский — это я, — не без гордости заявил Бурлак. — Просто в камеру меня поместили под другим именем, чтобы вопросов поменьше возникало. — Да ты… — Да — я! А такой ушлепок, как ты, ничего мне даже и не сделает! Балахна прямо рычал от невозможности немедленно напасть и прикончить своего оппонента — он был помельче, чем Бурлак-Двуреченский, да и не такой тупой, как предыдущий «морячок». — Ты не знаешь, с кем связался! — только и вымолвил он. — А что мне знать-то надо? — беспечно прокомментировал Юра. — Что у тебя руки коротки, чтобы до меня дотянуться? Или что ты зассал при одном виде полицейского агента в твоей уютной камере? — Зря ты так со мной, ох, зря. — Ах, сколько таких желторотиков, как ты, мне подобное уже говорили. — Капец тебе, гнида, — сообщил Балахна. — До полуночи не доживешь. — Ой ли? — почти удивился Юра. — Иди умойся лучше, да слюни подотри! — и Бурлак смачно харкнул под ноги преступному авторитету. Дело было сделано. Топор войны вырыт. Оставалось только ждать. Под вечер в камере стало неприлично тихо. Словно все животные леса в один момент решили вдруг поспать, причем завалились на свои койки еще до отбоя. А Юра лежал на своей и представлял во всех красках, как оно будет. Истекали уже последние минуты отведенного что Балахной, что им самым времени. И когда показалось, что он уже не выполнит данного самому себе обещания, урки неожиданно повскакивали со своих мест и бросились на него! Почти у каждого в руках было что-то тяжелое или колюще-режущее: от самодельных кастетов до заточенных ложек. А били и резали так, словно мстили за любимую женщину. Афоня тоже вскочил как ужаленный, но не для того, чтобы убивать Бурлака-Двуреченского, а ровно наоборот! Он пытался что-то предпринять, метался по камере, орал и призывал всех остальных к ответу, особенно Балахну: «Мы же договаривались!!!» На что преступный авторитет хмуро отвечал: «На такое — нет.» Ну а Юра, получая первые удары, лишь улыбался. А заодно… заранее начал повторять код, услышанный от Викентия Саввича в хижине фермера: «Три шестнадцать двести шестьдесят восемь, пять одиннадцать двести четыре, семь семнадцать пятьсот пятьдесят пять, шесть… ой, то есть… семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать». И затем повторил снова уже уверенно: «Семь двадцать четыре тысяча девятьсот тринадцать!» |