Книга Край биографии, страница 7 – Денис Нижегородцев

Японский император, он же тэнно, он же микадо, в момент инцидента находился в сотнях верст от места происшествия, в столице, которая так и не стала одной из ключевых точек Большого Восточного путешествия. Узнав о трагедии, сын неба спешно спустился на землю, рано утром следующего дня сел на поезд и, обогнав на несколько часов самый быстрый в то время японский пассажирский состав, к ночи был в Киото. Но вот незадача: императора, который бросил все, чтобы навестить раненого, попросту не пустили к нему. С подачи Шевича и некоторых придворных высокому гостю дали понять, что Николай отдыхает. В результате потомку богини Солнца пришлось смиренно ждать аудиенции до утра.

А дальше: «Принял микадо в 11 часов. Он был очень взволнован», – записал Николай.

Князь Барятинский в своем послании в Петербург был еще откровеннее: «Японский император казался совершенно убитым…»

Что на самом деле творилось в душах Николая Александровича, его родителей, микадо и всех остальных, история умалчивает. Даже дневники не дают о том полной ясности. К примеру, на словах раненый великий князь излучал безграничный оптимизм. Правда, его запись о том, что «все японское мне так же нравится теперь, как и прежде 29-го апреля, и я нисколько не сержусь на добрых японцев за отвратительный поступок одного фанатика», больше напоминает одобренную царской цензурой дипломатическую ноту…

Разумеется, были и тысячи писем со всех уголков Японии. Они были наполнены искренним сожалением и молитвами за покалеченного. В знак солидарности в стране закрылись школы и увеселительные заведения. Трюмы «Памяти Азова» были забиты разного рода дарами, призванными хотя бы в какой-то мере сгладить впечатление от произошедшего. А некоторые японцы, и в особенности экзальтированные японки, произвели ритуальные самоубийства! Но, наблюдая за чередой подношений и славословий, Николай наверняка испытывал двоякие чувства. Он не мог не сравнивать этих людей с теми, кого видел в Оцу. И тех и других отличал душевный подъем и внешнее послушание, пока один из них не оказался преступником.

Все испытали облегчение, когда на третий день после покушения Николай покинул японскую землю – пусть и номинально, перебравшись под защиту броненосного крейсера «Память Азова». На корабле, который стоял в Кобе под русским флагом, наследник отметил 23-летие. А пока в Токио и Санкт-Петербурге решалась дальнейшая судьба путешествия, принял немало делегаций, так и не сойдя на берег. К примеру, по-царски отблагодарил двух рикш, что помогли ему пережить второе рождение. Каждый повесил на грудь по знаку отличия ордена Святой Анны, в просторечии – Аннинскую медаль, получил по две с половиной тысячи иен сразу и еще по тысяче в год на протяжении оставшейся жизни, что по тем временам соответствовало жалованью члена японского парламента. Чуть заглядывая в будущее, стоит отметить, что один из счастливцев не оценит такого подарка судьбы и найдет свою смерть на дне бутылки. Второй же разбогатеет, но с началом Русско-японской войны и он превратится из национального героя в изгоя.

Свою порцию славы заслужил и Георг Греческий. Но если Николай искренне видел в нем своего спасителя, у остальных возникли к Джоржи вопросы. Российский император и императрица находили греческого родственника едва ли не ответственным за покушение на своего сына. Будучи известным сорвиголовой, кузен часто увлекал более покладистого брата в опасные приключения, и в Петербурге не без оснований расценили поездку в Оцу как одно из них. В результате Александр III распорядился прекратить Восточный вояж досрочно и вернуть наследника домой.