Онлайн книга «Край биографии»
|
Когда новоприбывший вернулся из тюремной канцелярии и увидел свои вещи на полу, а на койке – спокойного, невозмутимого Ратманова, он взревел: — Ах ты, гаденыш! – и с кулаками бросился на обидчика. Но Георгий, не теряя самообладания, отклонился в сторону. И тяжелая рука нападавшего воткнулась в стену, оставив на ней окровавленный след от костяшек пальцев. — А ну поднял мои вещи и сдриснул отсюдова! – заревел пересыльный еще сильнее. Ратманов не послушал его и тогда, продолжая молча наблюдать за грубияном. — Ты глухой?! – заорал бритоголовый Ратманову прямо в ухо. А Георгий уже давно все понял: настоящие блатные, те, кого уважают и кто сам себя уважает, – так себя не ведут. Не отводя глаз от громкого арестанта, он дотянулся до его вещей и брезгливо отшвырнул ногой подальше от своей койки. В камере послышались шуточки по этому поводу – человека, выдававшего себя за авторитетного преступника, подняли на смех. И вскоре, покраснев от унижения, тот снова бросился в канцелярию, требуя перевести его в другой отряд, подальше от этого ненормального… Несмотря на то что Жоржик не сильно стремился к общению с уголовниками, на зоне его зауважали. Вскоре к нему вновь приклеилось и прежнее прозвище – не Ратман, как в японском плену, а Гимназист. Интеллигентское прошлое догнало Георгия уже здесь, в таком вот извращенном виде. Причем объяснялось это довольно просто. На каторге было минимум четверо Петровых и еще больше Ивановых. Давать всем клички, производные от фамилий, как часто практикуют в уголовной среде, было как-то не с руки. Потому вор, считавшийся самым авторитетным в камере, предложил называть первоходов по роду деятельности. Так Гимназист оказался в компании Бурлаков, Шорников, Коновалов и Офеней[51]. Сам авторитетный вор имел кличку Водолаз, потому как в молодости недолго числился в Кронштадтской водолазной школе[52]. 3 Срок под Нерчинском Гимназист мотал еще долго. Поведения был по большей части примерного. Старался никого не трогать и слишком сильно не высовываться. Хотя не был и тихоней, который по углам шарится да лишний раз рот боится раскрыть. Просто держал он себя всегда немного отдельно: подкопы с другими не копал, в общем беспределе не участвовал. Но вот однажды, когда срок перевалил за экватор, тяжелая кованая дверь камеры со скрипом отворилась. На пороге стоял новенький – примерно Жоркиного роста и возраста, может, чуть постарше. Стоял и дрожал как осиновый лист. Головой наверняка понимал, как все это выглядит со стороны, но ничего не мог с собой поделать. Одним словом, первоход, подобное случалось не только с ним. Но именно в эти, самые первые минуты прописки в камере, где ему предстояло провести многие годы, как раз и решалась судьба арестанта: выдюжит – не выдюжит, возьмет себя в руки или сломается, став чьим-нибудь поддувалой, или по-другому подхалимом, приспешником, шестеркой. Незнакомец вошел в камеру днем. В Сибири в ту пору стояла редкая ясная погода. Лучи солнца, пробившись сквозь подобие зарешеченного окна под потолком, идеально осветили его лицо. Молодое еще, смазливое даже, немного буйное – наверняка уже проворачивал какие-то дела, но не слишком большие. Возможно, имел уже и проблемы с законом, вот только на каторге был впервые. Потому ноги и тряслись, едва не отбивая чечетку, а попытки сохранять хорошую мину при плохой игре не сильно спасали ситуацию. В воздухе, как говорят в народе, запахло жареным… |