Книга Дом кости и дождя, страница 5 – Габино Иглесиас

Потеря отца надломила меня и вызвала к жизни того странного парнишку, каким я стал. Я сильнее привязался к матери – чтобы сохранить эту связь, я готов на многое, – но мне пришлось научиться жить призраком. Бимбо не на кого было опереться в семье, кроме его дяди, а тот был вечно занят, и я задумывался над тем, насколько это объясняется той чудовищной болью, которая наверняка пожирала его.

Сняв половину крышки, Бимбо посмотрел на нас и попросил всех подойти поближе.

Лицо Марии было похоже на дешевую версию того, каким оно было при жизни. Она была темнокожей женщиной, куда темнее, чем Бимбо и его сестра, но теперь ее кожа стала на несколько оттенков светлее, словно какой-то вампир высосал из нее всю кровь. Было видно, что похоронных дел мастер замазал какой-то штукатуркой две пробоины на ее лице – одну под левым глазом, а другую чуть ниже линии волос в правой части лица. Материал, заполнивший отверстия, по текстуре отличался от остальной кожи, и уже немного осел. Она напоминала дешевую куклу, и я знал, что эта версия ее лица скоро начнет являться мне в моих ночных кошмарах.

— Смотрите на нее, – сказал Бимбо. Мы уже и без того смотрели на нее. Не смотреть было невозможно: смерть и любопытство – два хороших партнера в танце. Да, конечно, Бимбо призывал нас смотреть на нее, но еще он просил нас присутствовать, стать свидетелями.

— Смотрите на нее, блядь! – вскрикнул Бимбо, отчего мы все подскочили на месте. Он начал рыдать.

Хавьер сделал шаг к Бимбо, вероятно, хотел его обнять, но Бимбо оттолкнул его левой рукой, а правой вытащил пистолет. Если от его крика мы отшатнулись всего на шаг, то пистолет – увесистая черная хрень – удвоил то расстояние, которое мы только что образовали между Бимбо, гробом и нами.

— Ты что это за хуйню творишь, чувак? – спросил Таво голосом на октаву выше обычного. Таво всегда был среди нас голосом разума. Он словно обладал шестым чувством. Мы все знали, что любое изменение громкости его голоса означает, что он озабочен, опечален, рассержен или испуган, а если Таво пугался, то дела действительно обстояли худо.

— Это дело здесь не закончится, – сказал Бимбо. – Мы все исправим.

Я хотел было успокоить Бимбо, сказать ему, что со всем разберутся копы, но все мы знали, что копы никогда ни в чем не разбираются, потому что еще одна убитая женщина – мелкий дилер – на крохотном острове, на котором ежегодно случаются сотни убийств, никого не интересует, а потому я придержал язык, как и все остальные. Нам пришлось позволить ему владеть этой минутой, позволить его праведному гневу поглотить то, что Бимбо требовалось поглотить.

Прошло не меньше минуты, прежде чем Пол нарушил молчание.

— Ты это о чем, чувак? Что ты имеешь в виду, когда говоришь «мы все исправим»?

Бимбо посмотрел на пистолет в его руке.

— Мы убьем ебаных ублюдков, которые ее убили.

* * *

Идея эта была охуительно плоха, но не лишена смысла. Око за око и зуб за зуб. Это было частью того, как смотрела на мир наша гребаная страна. Мы все знали это, но еще мы знали, что кража, или избиение кого-то, или уничтожение чьей-то машины – все это мы проделывали не раз – сильно отличались от убийства. Мы должны были сразу же отказаться, но Бимбо внезапно стал проповедником в церкви возмездия, призывающим нас принять участие в некоем священном ритуале праведного насилия.