Книга Дом кости и дождя, страница 44 – Габино Иглесиас

Я понятия не имел, что он хочет этим сказать, но мне не понравились его слова.

— Надвигается ураган, – сказал он. Он был прав. Над нами и у неба над океаном был зловещий вид. – Его назвали… Мария. Ураган, возможно, остановит все, и весь остров погрузится в темноту на несколько дней, если не недель и месяцев. Как и всегда. В этой темноте мы превратимся в акул. Мы будем акулами за мою мать, так? За Хавьера.

— Так, – сказали мы с Таво. И добавить было нечего.

—

Наталия

Слезы

То, что может гореть

Шесть голов в багажнике

Сжечь их нахер дотла

Выехав из Старого города, я вдруг понял, что еду к дому Наталии. Как только я понял, куда направляюсь, все встало на свои места. Я чувствовал себя грязным, словно ко мне прилипло что-то темное и мерзкое, и я не хотел везти это домой. Не хотел я везти это и в дом Наталии, но знал, что если кто и может улучшить мне настроение, то только одна она.

Наталия умела доходить до сути вещей, которые меня беспокоили. Она говорила, объясняла, задавала вопросы, а потом открывала мне какую-то внутреннюю истину, которая все это время ускользала от меня. Нередко она удивляла меня в ходе этого процесса тем, что может быть удивительно умной и каким-то образом делать умнее и меня, когда я с ней. Она не то чтобы внедряла мне в голову какие-то мысли, скорее уж просто умела удалять оттуда всякий мусор, который нередко тормозил мой мыслительный процесс. А еще у нее были инструменты, с помощью которых она умела доставать то, что обитало в глубине.

Но помимо этого она волновалась, и потому мне приходилось так направлять ее мысли, что казалось, будто мы контролируем ситуацию. Мне приходилось убеждать ее, что именно так и нужно поступить. И я надеялся, что, убеждая ее, убеждаюсь и сам.

Ничего из этого не работало.

Я увидел большие карие глаза Наталии, ее хорошенькое лицо, окруженное буйными черными кудряшками, и сломался.

— Хавьера убили, – сказал я. Эти слова были как кусочки моего сердца, выпавшие из моего тела.

Наталия притянула меня к себе, обняла. Ее волосы пахли невероятно – одним из тех ароматов, названия которого я никак не могу запомнить. Я поймал себя на том, что опять плачу. Я родился и рос, постоянно слыша, что мужчины никогда не плачут, но это вранье. Для людей, которые плачут регулярно, плач может быть способом изгнания малых бесов, способом примирения с уродливостью мира. Теми, кто запирает эмоции внутри себя, слезы всегда воспринимаются как лезвия, рассекающие их лица.

Мы стояли на улице перед ее входной дверью, но начался дождь, и мы прошли в ее маленькую кухню и сели за стол. Я посмотрел на ее лицо и увидел, что она тоже плачет. Она даже не успела задать мне ни одного вопроса, когда я поймал себя на том, что рассказываю ей о случившемся. Я опустил ту часть, где Бимбо баллонным ключом разбивал голову тощего. Когда я закончил, все было выплакано и внутри меня осталась только пустота. Снова на поверхность вышла боль и борцовским приемом усмирила мою ярость.

Несколько минут Наталия была само очарование. Она прикасалась к моим волосам, прижимала к моей голове свою, клала руки мне на плечи, целовала верхушку моего левого уха, и все это время обнимала меня. Она сказала мне, что все закончится хорошо. Настроение у меня улучшилось. А потом – какая-то моя часть знала, что это неизбежно, – она спросила, что мы собираемся делать дальше. Худшее, что есть в умных женщинах, это их способность ощущать глупость лучше всех остальных. Я знал, что лгать ей бесполезно. Она по каким-то своим приметам поймет, что я лгу. Потому я сказал ей правду и увидел, как изменились ее глаза. Я видел ураган, зачинающийся в ее зрачках, и неожиданно все слова, сорвавшиеся с моего языка, показались мне невероятно глупыми.