Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 98 – Йана Бориз

— Все, папенька, я ж подвеску сняла по дороге и в ридикюль спрятала. Не такая уж я глупенькая, как вам угодно представить меня Флоренцию Аникеичу.

— Хм-м… – Шуляпину понравилась предусмотрительность дочери, но не понравились ее пререкания. – А вы, сударь мой, не имеете ль чего на шее? Ну-ка раскидайте все сплетни одним мановением вашей одаренной руки.

— Я… я храню кое-что… кое-что важное для меня, – начал запинаться Листратов. Ему не хотелось рассказывать посторонним про Фирро и про ее непреходящее для него значение. Тем паче Анастасия Кирилловна намедни завела разговор про его мать. – Да вот она, все в порядке, так что колдовство… – Он по-прежнему держал руку на груди, сквозь ткань сжимая замшевый мешочек с амулетом. Теперь пришла пора вытащить его наружу, похвастаться. Кисть пробралась за пуговицы рубахи, потянула и… подалась неожиданно легко. Художник вздрогнул, по спине будто саданули ледяным обухом: кожаный ремешок не сопротивлялся, не натягивался на шее, как положено, когда вытаскиваешь висячее наружу. Но мешочек все же пребывал в руке, все время от ивовой арки до мыска и назад он сжимал его надежными пальцами. Теперь тоже. Флоренций взял его в ладонь, протянул вперед, уже не ожидая, что тот застрянет на полпути. Донельзя огорченный, он разжал пятерню перед самым носом капитан-исправника: амулет преспокойно лежал внутри, но меж пальцев свисали два истлевших кожаных конца.

«…И украшенному быть добродетелями паче прочих убранств, и высоко нести главу свою, пусть апостольником увенчанную, а не царскою короною, и претерпевать, не попускаючи, не отворачиваясь, и…» Это он сочинил сам для себя, вроде ворожбу какую. Когда становилось совсем невыносимо, горестно, повторял шепотком ли, вслух ли на одинокой тропке, в седле либо пешим. От слов этих внутри расцветала лилея, благоухающая, непорочная, с крепким, наполненным влагами стеблем и непреклонной оттого головкой. Он и сам напитывался силой вместе с той лилеей, вроде душа его насыщалась ею, подгрызала лепесток за лепестком, но взамен съеденных вырастали новые, еще белее, длиннее, шире. Да, точно – то кушанье его душе, более никакого не алкала она, самое сытное и прельстительное кушанье, не иначе.

Как удалось вырастить лилею? Вроде и никак, она сама. Только поначалу кривилась, жухла, цвела слабенько и ароматами не дразнила, не потчевала. После уж научился ее холить, и тогда все стало на места. Что удобряло ее? Справедливость, строгость, щедрость в вещах и поступках, бескорыстие – одним коротким словом сказать, праведность. Раньше мнилось, что все без проку, а нынче – нет, уже не мнится.

…Той истории минуло свыше дюжины лет. Лето стояло пламенное, оранжевое с желтым и красным, ни дождинки не пролилось за целый месяц или даже более того. И опять с Елизаровыми затеялось, словно никуда без них. Родитель о ту пору договорился с Семеном Северинычем меняться: вороного жеребца на трех кобыл. Выгодный торг, тут уж не попишешь. Елизаров собирал окрест черных коней, все тщился выпестовать свою породу… Вроде и до сего дня тщится, только непонятно, споспешествует ли ему удача.

Тогда они все еще числились недолетками, инда никто не отбыл на службу, да и серьезного им не доверяли, остерегались, мол, наглупцуют, а после большим поправлять маетно. Но отец уже приобщал его к делам – растил, выходит, сменщика в трудной хозяйственной упряжке. Даже и не столько батюшка, сколь сельский старшина – чистой, благороднейшей души был человече, хоть и из сермяжных.