Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 97 – Йана Бориз

До Малаховки компания добралась, беседуя через опущенное окно. Иногда дорога сужалась, конному не получалось ехать рядом с тарантасом, тогда Снежить уносилась вперед, чему всадник не печалился. Он чувствовал себя пленником или по меньшей мере стреноженным, на поводу. Просека то сужалась, то ширилась, растворялась перекрестком или поляной, Кирилл Потапыч звал его очередным никчемным вопросом, и надо улыбаться в окошко, сослагать чушь.

Но и это закончилось. Благо путь до Малаховки недалек. Мостик, у которого остановился тарантас капитан-исправника, оказался действительно на редкость живописен. Он поселился вдали от привычных маршрутов, потому Листратов ни разу сюда не заглядывал, даже мельком не удосужился полюбоваться чародейскими декорациями. Художнику снова были вкратце пересказаны чудеса, и по ходу повествования все трое не без опаски ступили на бревна. Дойдя до середины, Шуляпин вдруг крякнул, фыркнул неразборчивое и отправился назад к своему мерину. Настя с томностью вдыхала красоты, Флоренций придерживал рукой хранившийся под рубашкой амулет – аквамариновую фигурку, свою волшебную Фирро. Водились в оном месте колдуньи или все придумали праздноязыкие раззявы, но ему невозможно потерять сокровище, так что лучше оберечься.

Взору открылся пейзаж, краше которого сыскать трудно. Серебристо-салатовая колышущаяся стена ивовых косиц скрывала сказочный мир от сущего. Матово мерцали камни на дне, словно водяной наследил ли, играл ли в лапту с русалками. Вода – прозрачный изумруд – расточала потусторонний смысл. Бревна под ногами стелились в манкую неизвестность, идти бы по ним, идти без остановок, а когда закончатся, вроде и не упадешь, а отправишься путешествовать, аки Спаситель. Первозданная пастораль наполняла чем-то невообразимым, чему и названия нет, и оно щекотало, щекотало изнутри до мурашек, так что грудь теснило от невысказанного, голова кружилась, будучи не в силах вместить все разом.

Стоявшая подле него Настенька давно уж молчала, тоже прониклась, инда глаза наполнились слезами. Губы ее шевелились, вроде шептали молитву или признавались в любви. О том же говорил и затуманенный взор. Листратов позволил себе кашлянуть, дабы привлечь внимание. Она нехотя вынырнула из созерцательного экстаза, посмотрела на него:

— Я ведь говорила, что сюда не стоит ходить? – прошептала вроде и не ему, а неизвестно кому или самой себе. – Так зачем мы здесь? Тут, мнится мне, и с ума сойти недолго.

— Да Бог с вами, Анастасия Кирилловна. – Флоренций нарочно говорил громче и прозаичнее, чем следовало в сей романтический момент да при лирической уединенности. – Просто пройдемся поскорее, ваш батюшка уж заждался.

Он галантно посторонился, пропуская ее вперед. Они дошли до мыска, нависшего над зеленовато-зеркальной гладью, еще на немного застыли в любовании, повернули назад. На берегу уже сердился Кирилл Потапыч, ворчал:

— Что вы устроили, молодежь, тьфу-ты ну-ты? Не велено ж ходить сюда-то. Сама ж, Настенька, все уши мне прожужжала, мол, тетушка да жемчуга ейные, а сама… Э-эх! Ну давайте, кажите свои безделушки, что носите на выях.

Настя попробовала отпереться, но отец не того ждал от нее. Она вытащила наружу нательный крестик.

— И все? Что еще было у тебя? – Исправник недоверчиво оглядывал очаровательно тоненькую шейку без единого украшения.