Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 85 – Йана Бориз

От его многословия закружилась голова, а тревоги лишь усилились. За окном предметно намечалась гроза, уже во всю прыть неслись по лесным верхушкам скороспелые громы, Илья-пророк правил своей колесницей именно в сторону Полынного, и оставалось только порадоваться, что погребение удалось совершить в недолгие часы затишья.

— Еще не единожды прошу простить мою бесцеремонность, – снова зачастил Семушкин, – однако нам следует кое о чем побеседовать. Прежде всего осветите мне положение дел в гостиной: куда клонится беседа? Сильно ли напирают барыни по поводу Антона Семеныча и всего… в той злополучной связи? Каково ей, нашей Зинаиде свет Евграфовне? Предполагаю, что как есть нелегко, и непосильно тужу за неимением способа вспомоществования.

Он замолчал, вопросительно буравя очами Флоренция; тот приступил к пересказу, а закончил пируэтом:

— Признаваться во всем – лучше Антону сразу застрелиться.

— Ах, какая невозможная, удручающе прискорбная ситуация! – резюмировал Михайла Афанасьич. – Мне в высшей степени огорчительно, даже мучительно наблюдать в такой диспозиции добрейшую Зинаиду Евграфовну и всех. Я подразумеваю Семена Севериныча, Александру Семенну, Асю Баторовну…

— Я понял, о ком речь, – перебил его Флоренций.

— Погодите, вы не дослушали. Я ведь только о том, что мы все как есть не можем споспешествовать господину капитан-исправнику вести расследование сего пренеприятнейшего дела. А еще прибудут губернские, тоже примутся выспрашивать. Я слыхал, они уже в Трубеже, вроде присутствовали на отпевании, да мы их не застали ненароком. А застали бы – так и того хуже. Но от злых языков все одно не упредиться.

— Постойте, Михайла Афанасьич, не возьму в толк, к чему вы клоните. – Художник все не мог остыть после сцены в гостиной и страшился думать, каково же сейчас Зизи. Пожалуй, зря он оставил ее один на один с двумя гремучими подругами, те сподобятся сожрать живьем между студнем и блинами.

На карниз упали первые тяжелые капли, еще чуть-чуть, и ливень встанет серой стеной, отрежет Полынное от всего мира. Это означает одно: гостьи не скоро уберутся восвояси. Испытание крепнет, набирает силы вместе с тучами, а Флоренцию с Михайлой Афанасьичем каждая лишняя минута дается скрежетом зубовным.

— Да, вы бесконечно правы, не напрасно Зинаида Евграфовна частенько имеет удовольствие восхвалять ваш неподражаемый ум. Так вот же о чем я толкую и почему заперся здесь, ожидаючи вас. Вам ведь придется непросто, до лютости непросто. Так отчего бы не уехать? Соберетесь и покатите в Москву, там приемы, дома, ярмарки. Проку-то от вас на махусенький мизинчик, правосудие-то российское зубами щелкнет и тот мизинчик откусит. Я же тут притворюсь глух и нем, да по большому счету мне ничего и неизвестно. Так что буду как есть держать оборону до тех пор, пока все не образуется.

— Вы, любезный Михайла Афанасьич, запамятовали, что я под домашним арестом? Да и не поеду я никуда, когда тут такое…

— Да бросьте! Господин Шуляпин души в вас не чает, он поймет, за то ручаюсь.

— Не стоит ручаться за таких господ: у него лицо словно меда объелся, а внутри каверзы одна другой хитрее. Думал, вы уж раскусили его давно.

— Позвольте-позвольте. Раскусил, как есть раскусил и пожевать успел получше вашего. Вы просто не обо всем догадываться изволите, но то лишь дело молодое, а мне виднее – с дальнозоркостию прожитых лет. Так что вы не беспокойтесь, у него одна докука, как бы…