Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 7 – Йана Бориз

Ближе всех к облюбованной художником оттоманке расположился Петр Самсоныч Корсаков – еще один родственник Елизаровых. Он, как обычно, жевал, склонясь гречишной головой над столиком с закусками. Отец его, Самсон Тихоныч, приходился дядей Семену Северинычу и Зинаиде Евграфовне, то есть сам Петруша делался им кузеном, но значительно, просто до неприличия младше годами. Ему исполнилось двадцать три, а тем уже за полста. По этой причине и помещик, и помещица грешили против правды и называли его племянником. Рыхлый, сонный и несметливый – таким получился наследник богача Корсакова. Изжелта-зеленоватые глаза ущербно умельчались на широком его постном лице, нос примостился картофелиной, бледный рот расплылся.

Флоренций уже сподобился прежде нарисовать Петра Самсоныча, нынче просто разглядывал. Как ни странно, но именно тот больше остальных обрадовался прибывшему Алихану и с первого дня не отходил от него. Степняк же, согласно своим традициям, видел родича во всех, кто так или иначе связан с домом мужа его пятиюродной тетушки, потому едва не лобызался с неуклюжим Петром.

— Давайте вернемся к привычным мотивам, господа. – Антон Семенович Елизаров, почувствовав перемену общего настроения, с улыбкой встал, снял нагар со свечи, разлил вино по бокалам. Будучи хозяином, он следил за тональностью в небольшой компании.

Тут бордовая капля некстати упала на белоснежную шелковую блузу. Еще бы чуть-чуть, самую малость, и пятно досталось бы алому жилету, так нет же – обязательно испортить непорочную белизну!

Единственный сын и наследник Семена Севериныча и Аси Баторовны уродился славным повесой. Он числился в полку, но по ранению лечился в родной усадьбе. На самом деле никакой раны не наличествовало – ради красного словца он предпочитал так именовать падение с лошади. Антон картинно хромал и театрально жаловался, тешился вниманием публики и особенно дам. Его превосходная горбоносость добавляла лицу романтики, а смешливые карие глаза – сумасбродства. Обругав коварное винное пятно, он снова развалился в широком кресле нога на ногу, с трубкой в руке, хоть и не научился курить, а табаку в доме не водилось. Разумеется, Флоренций уже писал его портреты, и не единожды. То же касательно прелестной Александры Семенны.

— А есть ли прок в такой любви? Чтобы до смерти? – спросила Алевтина Васильна Колюга.

В ней все опасно приближалось к чрезмерности: огромные очи в непомерно глубоких глазницах, светлые, до детской прозрачной белесости, волосы, аккуратно заостренные скулы, безупречный профиль римской статуи. Она сидела аккурат против Александры Семенны, зеркалила ее красоту своей. Флоренций пригляделся внимательнее и понял, что сочетание глубочайших глазниц и смелых скул – выгодная находка матушки-природы.

Сашенька обращалась к ней на просвещенный манер – Тина, и Флоренцию очень нравилась подобная простота. Вроде между барышнями водилась дружба, хотя о каких приязненностях могла идти речь, когда одна – наследница прославленного коннозаводчика Елизарова, а вторая вместе с братцем пожаловала на незначительное суаре в присланном за ней по широте души экипаже Антона? У Алевтины Васильны оставалась надежда только на свою редкую красоту, что вскружит голову какому-нибудь достойному бездельнику приличной фамилии. Надо заметить, многие господа неподатного сословия заглядывались на ее изысканную белокурость, но почему-то никто не спешил отвести под венец. Наверное, все сплошь меркантильные: привыкли сначала считать приданое, а потом уже искать счастья. Что до портрета, то изображать ее представлялось трудной задачей – слишком много белого, мало цветного.