Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 68 – Йана Бориз

— Вот тут покамест пообвыкнешься, потом видно будет. – Флоренций развел руками, не находя правильных слов.

— Покамест… А после?

— Погоди… Даст Бог, сыщется злодей или нарисуется некий натюрморт…

Неопределенность грядущего смущала не одного Елизарова. Оба не знали, чего ждать и к чему готовиться. Не прятаться же всю жизнь! Хотя…

— Флорка! Тебе надлежит вывести Алихана на чистую воду.

— Мне? Отчего же? Разве власти так уж никчемны?

— А то! Вспомни историю с наученной свахой! – Антон кисло ухмыльнулся. – Им завиноватить меня – что репку выдернуть. Одна надежда на тебя.

— Ишь… Труднехонько… Но правда твоя: долго оное затворничество продолжаться не может. Что ж… Надо поближе сойтись с ним. И еще молиться, чтобы Господь надоумил на что-нибудь путное. Однако покамест не чую за собой способности к подвигам. Так что не обессудь.

Он вышел от матушки Ефросиньи усталым от уговоров и недовольным поручениями Антона – одним словом, скисшим, как недельное молоко. Легко же тому отлеживаться за бревенчатой стеной… Эх… И тем не менее Флоренций собрался назавтра навестить Заусольское, прощупать Алихана. Пока же, шагая берегом реки, он снова загрустил о своем: заказов нет, ехать никуда невозможно, работа валится из рук, вся его будущность – дурашливые рисуночки без смысла и без цели. Чепуховая будущность, надо заметить.

Темнота на кладбище отличалась от прочей. Эта густела вязкой брагой. Кресты не тонули в ней, а торчали напоминаниями. Полнолуние минуло, тонкий серп золотился едва-едва, как девичий профиль под вуалью. Наверное, на небе облака без прорех, вот и звезд не видно. Для вящей скрытности Флоренций привез Антона в дрожках под чекменем, теперь приходилось ехать на передке, медленно, и от этого почему-то портилось настроение. Совсем неподалеку тренькала балалайка, неумело, зато с душой. Он повернул голову в ту сторону и вздрогнул: на крайней могиле вместо креста белел череп, притом не человечий, а собачий либо волчий – с вытянутой треугольником мордой. Вокруг него зримо сгущался и шевелился мрак, крутились светлые прядки шерсти. Пространство за ним изгибалось и приплясывало, поблизости же раздавались клацанье зубов и скулеж. Художник поневоле придержал лошадь, начал вглядываться, ругая себя за забытый фонарь. Опять у него только нож за голенищем, да потертый кнут валяется без дела где-то под скамейкой. Главное его орудие, зоркий глаз, в темноте служил скверно, оттого сделалось неуютно, и сердце почему-то забилось чаще, громче.

Он напряг зрение до предела, и мертвая голова переместилась ниже, повернулась, воплотившись в невнятное собрание штрихов. В этот миг усилился и скулеж, перерос в рычание. Пришло время все-таки остановить дрожки и лезть под лавку за кнутом, но холод сковал шею и не находилось сил оторваться от ночного морока. Лошадь тоже почувствовала, что они не одни, застыла без команды, фыркнула куда-то под ноги себе. А капризная луна все не торопилась снять вуаль, не подсвечивала вверенный ее заботам мир. Флоренций вытащил из кармана футляр с кремнем и кресалом, чиркнул. Искры родились, а пламя – нет.

— Добрый вечер вам, Флоренций Аникеич, – пробасил череп и спрятался.

— И вам, добрые люди… – Листратов постарался не допустить в голос тревожности.

— Не спужали вас? – все так же басом спросили из тьмы.