Книга Флоренций и черная жемчужина, страница 63 – Йана Бориз

— Ничего толком, и посему мы с Зинаидой Евграфовной переполнены нетерпением, ожидаючи вас и ваших как есть небезынтересных умозаключений, – огорчил его Михайла Афанасьич.

Ваятель вприпрыжку понесся к крыльцу, старательно топоча по дорожке, чтобы не слышать, какие именно реплики летели вдогонку. На кухне ему на поверку удалось разжиться одной лишь лепешкой с простоквашей. Степанида поджимала губы. Будучи ловкой хозяйкой, она, равно как и Флоренций, не любила и не поощряла расточительство Зинаиды Евграфовны. Поначалу умеренность Михайлы Афанасьича обоих обнадеживала и доставляла искреннее удовлетворение, однако нынешняя неделя выдалась попросту голодной.

Сегодняшним вечером ваятель не имел сил сетовать на скудный харч. Он быстро разобрался с лепешкой, за покладистость получил еще одну наградную, слопал ее тоже и заел миской простокваши. Живот довольно поплотнел, тут же потянуло в сон. Флоренций не дал себя сморить и бегом побежал в предбанник смыть дорожную пыль и соленый пот. Он не стал топить и париться всерьез, хоть и хотелось, просто ополоснулся из корыта, поскреб шею и бока суровой мочалкой, согнал мыльную пену несколькими ковшами тепловатой воды. Пришла пора поухаживать за прической. Таз споро наполнился из бочки, рука привычно потянулась к полочке с сырыми яйцами. Пальцы нащупали шершавый брус, свечной огарок, запасную вихотку и пустое лукошко. Немало тревожившийся о своей золотой куафюре, Листратов не поверил в подобную неудачу, выпрямился и посмотрел сквозь водяную пелену. Никакой ошибки – яйца отсутствовали. Наверняка это новый шаг в бережливостях Михайлы Афанасьича. А чем же он прикажет мыть власа? Самому-то хорошо с плешью на макушке, а остальным как блюсти себя? Флоренций не стал огорчаться, легонько потер волосы тем же жестким мылом и прополоскал в тазу, хоть знал, что теперь станет сродни огородному пугалу. Не страшно, он не красна девица. Важнее другое – прежде допроса у Зизи привести в порядок мысли в прелестном одиночестве. Хотя бы четверть часа…

Чистый и сытый, в свежей, пахнущей хвоей рубахе, домашних коротких штанцах, босой и мокровласый, Листратов пробрался на конюшню и рухнул в душистое сено. Лежать на нем так мягко и сладко, так славно думается, так…

Он не заметил, как уснул. После целого дня странствований в седле, пугающих открытий, трудных бесед непросто удержать глаза открытыми. Он беседовал о чем-то с покойной Алевтиной Васильной, вроде расспрашивал, кто же ее приговорил, издали любовался Александрой, отчего-то не смея подойти поближе. Потом Зизи тащила его в церковь, там их ждал нарядный Семушкин… Неужто венчаться собрались? Следом объявился Семен Севериныч, подарил невесть за что превосходного елизаровского скакуна, сам же художник отнекивался и корил присутствующего там же Антона, причем тот ретиво сопротивлялся, вроде даже тряс его самого, призывал прийти в чувство.

— Проснись же, говорю тебе, – кричал Елизаров-младший в самое ухо, не обращая внимания на доводы товарища.

Каков наглец! Всех запутал коварными кознями и еще смеет повышать голос! Флоренций упорно доказывал, что хороших путей не осталось, надо готовиться к плохому, а тот все не унимался:

— Проснись! Я уж тебя обыскался!

Ваятель открыл глаза. Над ним навис Антон, в заменявшую окно прорезь меж бревнами глядела полная луна, лошади похрапывали, на дворе ни звука.